Брат за брата полностью

Элиса еще не до конца проснулась; зевнув, она рассеянно взяла в руки фото из левой стопки – той, что она называла «Ты напал первым». Совершение преступления. Момент, когда мысль перешла в преступное деяние. Сейчас этот момент был представлен в виде расстрелянной бронированной двери. За ней – добыча, цель грабителей. Они нанесли удар в тот момент, когда инкассаторы чувствовали себя в полной безопасности. Стопку посредине Элиса назвала «Облажался». Следы, оставленные преступниками. В начале расследования эта стопка бывала самой тонкой, но к концу оказывалась самой толстой. На этот раз в ней с самого начала появился козырь. На фотографии сверху был погибший грабитель. Но не опознанный бандит заставил ее назвать стопку «Облажался». И не кровь, в которой он лежал, как и не сам тот факт, что он мертв. А его оружие. Армейский АК-4, едва ли в метре от тела. Именно оружие имело отношение к сорокастраничному заявлению о краже, изменившему ее вечер, ночь и утро. Справа располагалась третья стопка – «Тебе не отвертеться». Когда следы ведут уже непосредственно к преступнику. Наверху этой стопки помещалась фотография человека, спиной к камере шагнувшего на погрузочный пандус, в кепке и мешковатой куртке, зернистое черно-белое изображение с камеры видеонаблюдения.

Она отпила кофе – горчайшего, даже едкого, без малейшей примеси вкуса. Ему решительно недоставало завершенности. Машина, видимо, давным-давно обросла накипью, и Элиса пометила себе: позвонить установщику автомата, потребовать, чтобы автомат привели в порядок. Безвкусный тепловатый кофе, хлеб и мягкий сыр – детская утренняя кашка для взрослых.

Три стопки, еще совсем тощие. Мало фактов, свидетельских показаний, доказательств. Но Элиса едва поскребла по поверхности – и тут же отложила расследование. Обычно это представлялось ей чем-то отвратительным, но с учетом АК-4, документа, который она сейчас вытащила из второй стопки вместе с верхней фотографией, и того, кому она должна все это передать, отложить расследование было самым естественным решением.

Элиса снова вышла в коридор, второй раз за это утро остановилась перед торговым автоматом: еще один номер 41, кофе из машины, и без номера – стаканчик горячей воды. Серебряный чаек. Она знала, что он обычно появляется рано и что именно это он скорее всего станет пить. Его кабинет располагался через четыре двери, и если она, зажав под мышкой документы и ухватив стаканчики за верхние ободки, пройдет расстояние до его кабинета достаточно быстро, то сможет не обжечься.

– Тук-тук.

Дверь была открыта настежь, и она приподняла стаканчики – как объяснение своего вербального стука; он взглянул на нее, кивнул, и она вошла.

– Я подумала, нам есть что отметить. Стаканчик тебе, стаканчик мне.

Она села напротив человека, который ухитрялся всегда выглядеть одинаково, как бы ни оделся. Сегодня – синие джинсы, серый пуловер, черные ботинки; кожа бледная. Только волосы на висках отступили назад по сравнению с их первой встречей. Еще несколько лет – и он начнет брить темя, мужчины его возраста всегда так делают, когда начинают лысеть. В остальном он походил на собственный кабинет – такой же отчужденный и бесстрастный; мебель официальная, конторская, голые стены слегка поцарапаны. Никаких попыток скрыть следы прежнего хозяина. Кипы бумаг повсюду; в отличие от ее кабинета, здесь документы валялись по всему полу, все они были старые и, по крайней мере некоторые из них, являли собой незавершенные дела. Эти кипы – она знала – насквозь, с первой до последней страницы, пропитало насилие. Она всегда думала: удивительно, что ему удалось дистанцироваться от этой агрессии. Во всех других коллегах насилие присутствовало постоянно, оно читалось в глазах, окрашивало собой голоса и жесты. Он же словно решил, что насилие никак на него не подействует, не войдет в него ни сейчас, ни потом. Ей казалось, что это не то чтобы идет на пользу его здоровью – но размышлять об этом можно было только на свежую голову.

– Спасибо, Элиса… но я его уже отпраздновал. Законченное расследование. Приговор вынесен.

Он многозначительно кивнул на окно, точнее, на большой дом за ним – на старое здание суда, где рассматривалось дело, которое газетчики окрестили Ограблением века, потому что это было величайшее ограбление в истории Швеции. Сто три миллиона крон. Дело, из-за которого он весь последний год почти не спал и которое перемалывалось в допросах, суде первой инстанции, апелляционном суде. Две недели назад Верховный суд решил не возобновлять его, и дело наконец завершилось.

Приговор вступил в законную силу. Джона Бронкса славили в управлении как героя, стоявшего за обвинением – при том, что награбленное так и осталось нетронутым. Никто из преступников не истратил ни кроны – они постарались не менять своих привычек.

– Но спасибо за чай. Который я, уж прости, Элиса, предпочту выпить один – в последнее время тут многовато народу.

Он улыбнулся, отпил горячей воды, задержал взгляд на здании суда за окном.