Его усердные руки, раскладывая деньги, сталкиваются с медлительными руками Феликса. Три кучки. Разной высоты. Он молча считает. Сорок семь крон и пятьдесят эре.
Итого сто восемьдесят две кроны пятьдесят эре.
Он торопливо идет в свою комнату, за бумажкой, лежащей на динамике, который он сам собрал и который высотой почти с Винсента. Глубокий вздох – и он разворачивает бумажку.
– Не хватает сто четыре пятьдесят.
– Не хватает?
– Да. Мне нужно двести восемьдесят семь крон.
– На что?
– На Лассе-Наркоту. Но я знаю, где взять остальное.
Молоко, пятьдесят миллилитров. Он отмеряет чуть больше, чем в рецепте. Манка, четыре столовые ложки, манку он отмеряет точнее. В конце – соль, немного, сколько захватят указательный и большой пальцы. Большой деревянной ложкой размешивает широкими кругами, помешивает все время, помешивает, помешивает в кастрюле, каша не должна пригореть, если пригорит – ни Феликс, ни Винсент есть не станут.
Феликс в это время накрывает на стол. Тарелки, ложки, салфетки, стаканы. Подтаскивает стул к мойке и шкафчику, снимает пакет с сахарным песком и стеклянную банку с корицей. Они одни – можно сыпать, сколько хочешь.
– Феликс, разбуди Винсента.
– Я уже заглядывал к нему. Он еще… Сколько он еще будет так? В бинтах? Всю жизнь?
– Нет, не всю жизнь. Я его выманю из бинтов.
Феликс идет. Но не к комнате Винсента, а к коричневой пластмассовой корзине для белья, возле входной двери, она поменьше той, что в ванной, мама носит ее вниз, в прачечную. Он шарит среди грязных трусов, и носков, и футболок и выуживает джинсы. Для него они маловаты.
– Феликс?
Лео на миг отвлекается от плиты и кастрюли, в которой надо помешивать – увидел в прихожей джинсы, которые, он уверен, принадлежат Винсенту.
– Ты чем там занимаешься?
– Я подумал… Нам же надо к маме. Сейчас можно сделать, как ты сказал – выманить его. Из мумии.
Феликс направляется в комнату к Винсенту, но Лео хватается за джинсы.
– Нет.
– Почему?
– Погодим пока.
– Все равно я хочу спросить.
Оба тянут штаны к себе, с одинаковой настойчивостью. Наконец Феликс выпускает джинсы, но из хватки за запястье ему удается вывернуться.
– Если мы… Лео, черт… если мы разрешим ему пойти с нами, он же должен снять с себя эти дурацкие бинты! Ты что, не понимаешь?
– А как, по-твоему, выглядит мама?
Феликс вдруг останавливается, словно споткнувшись. Замирает.
– В каком смысле?…
– Лицо. Из нее же кровь лилась, как из свиньи. Как по-твоему, сколько
Тут Феликс понимает, о чем говорит его старший брат. Он почти не видел, как маму избивали. Не помнит, что было, когда папа ее бил. Эти удары провалились в большие черные люки его памяти.
– Лео!
– Что?
– А как, по-твоему… она выглядит?
Феликс искоса посматривает на старшего брата, словно это все, что он отваживается сделать, словно ответ тогда будет не такой страшный.
Лео видел избиение, даже вытирал мамину кровь.
– Скоро узнаем, братишка.
Горит.
Пахнет горелым.
Каша. Сраное молоко. Лео сдергивает кастрюлю с плиты, наливает холодной воды, выковыривает деревянной ложкой бурый ком и вываливает его в мусорное ведро. Скребет и трет дно кастрюли, потом обнаруживает коробку с проволочными мочалками, и горелая корка наконец отходит полностью.
Он снова отмеривает крупу, молоко и соль, начинает мешать, по кругу, по кругу.
Открывается входная дверь. Кто-то, у кого есть ключи.
– Доброе утро.
Женщина. Не очень молодая.
Агнета.
Ей, наверное, дала ключи мама или соцтетка.
Лео бежит к окну, открывает пошире, пусть эта дура не думает, что он не в состоянии сварить кашу.
– Ну что? Уже завтракаете?
Агнета встает в дверном проеме, взглядывает на мальчика у кастрюли, на накрытый стол.
– Нет еще. Феликс собрался варить кашу, но он не умеет, ее надо все время помешивать.
– А я кое-что купила… так что будет у вас завтрак. А в другом пакете – обед и ужин.
Она открывает холодильник, распаковывает покупки, прячет их, потом ставит еще что-то в буфет.
– Завтра утром тебе не нужно будет заходить к нам, я все сделаю. Я готовлю этим двоим завтрак, после того, как… в общем, готовлю…
Тихонько стучат по дверному косяку; оба рефлекторно оборачиваются на звук.
Феликс.
– Он не хочет. Мумия ничего не хочет.
– Оставь его в покое, Феликс. Поест потом.
Первый пластиковый пакет пуст, Агнета как раз принимается за второй – и замирает.
– Так… вот это вот все еще на нем?
– Да. И по-моему, его так оставлять нельзя. А Лео со мной не согласен.
– Феликс, я такого не говорил. Я говорил, что мы не можем заставлять его. Ни снимать бинты, ни идти с нами к маме.
У каждого свое мнение, каждый уверен в своей правоте. Агнета понимает это и оборачивается к обоим попеременно.
