Еще при жизни Пелагий был яростно обличен Августином из Гиппона (впоследствии названным Блаженным), и признан еретиком. Все, записанное Пелагием и его учениками, было разыскано, изъято и уничтожено. Здесь близ Иерусалима он закончил земные дни в одном из монастырей. Хорошо, что так. И, конечно, никто не стал заниматься воспроизведением рукописей. Пытаясь, вопреки здравому смыслу, найти следы пребывания Пелагия, я посетил два достаточно давних монастыря. Обе обители ведут тихое малозаметное существование и не держат никаких книг, кроме богослужебных. Так, во всяком случае, меня уверили. Никто не слышал о Пелагии, жившем не менее шестисот лет назад. Я даже посетил Вифлеем, полагая отыскать там след, но тоже напрасно. Позже, из беседы с папским нунцием, направленным к нам на инспекцию, я узнал, что запись учения Пелагия хранится в Папской библиотеке и выдается по особому разрешению высшим духовным лицам. Считается, что только они способны отличить истинное учение от ереси, для прочих рукопись вредна. Нунций обещал содействие, если я надумаю посетить Рим. Я же скромно умолчал, что располагаю экземпляром, возможно, более обстоятельным, чем папский. Папская рукопись представляет подробный пересказ Пелагиева учения, сделанный его духовным сыном — римским патрицием по имени Пелестин. Этот Пелестин, подобно Симону мытарю, бросил имущество и отправился проповедовать учение своего пастыря. Моя запись сделана его тайными учениками. Вместе с ними я считаю Пелагия своим духовным отцом. Выбор собственного пути в уповании на Божье расположение для меня предпочтительнее бездумного служения авторитету. Я не желаю корчиться под неподъемной тяжестью общего греха и предпочитаю искупать его самостоятельно. Господь указывает путь, а пройти его должно, распознав свое назначение и следуя ему.
Эти и другие размышления стали итогом многодневных бдений над рукописью Пелагия. Как библиофил, не могу не похвастать еще несколькими манускриптами. Раз за разом я перечитываю свидетельство некоего римлянина Иовиниана, которое соответствует по времени записи Пелагия, то есть четвертому или пятому векам после Рождества, само это время можно вообразить рассадником ересей самого разного толка. Скандальный Иовиниан утверждает, что дева Мария после рождения Иисуса произвела на свет еще шестерых детей — четырех мальчиков и двух девочек. Все они впоследствии жили в Палестине и Александрии, слушали проповеди единоутробного брата и примкнули к его учению. Потому многие апостолы — Христовы братья не только по убеждению, но по крови. Заинтересовавшись этим свитком, я расспросил христиан, издавна живших в городе, и узнал, что эта легенда до сих пор упорно бродит в Палестине, смущает умы и с успехом используется еретиками для отрицания божественной природы Христа.
Теперь я больше понимаю, откуда взялись разногласия между нашими и греками о единосущности Отца и Сына. Ереси, как в кривом зеркале, отражают суть спора. Сам я верую в истинное Евангелие, но любопытство, которое предшествует овладению истиной, толкает меня на размышления. Прожив изрядное число лет, я твердо усвоил, что собственными сомнениями не следует смущать других. Об этом пришлось вспомнить, когда в Иерусалим прибыл Франсуа — сын моего покойного друга. Этот юноша обуреваем видением о своем предназначении к служению Святой Деве, и пытается угадать ее волю в событиях собственной жизни. Его суждения на этот счет показались мне незрелыми. Наши клирики несомненно признали бы в нем еретика, пусть даже его устремления оправданы чистотой помыслов, а мужество и военное умение приносят пользу общему делу. Я же не стал смущать этого юношу плодами собственных размышлений. Всех заповедей может не хватить сомневающемуся, чтобы избрать путь. Но уверенному в своей правоте, проще и ошибиться, в то время, как сомнение оберегает от поспешных суждений и последующих ошибок.
С годами меня все более утомляет долгое общение. Фреина — единственный человек, который нужен мне постоянно. Удивляюсь, как эта женщина может угадывать мои желания. Кругом я слышу насмешки о женском уме и сущности женской природы, потому утверждаю — мне повезло. Однако, прочный союз требует единства сторон. Поэтому я готов принять похвалу в собственный адрес. Я развлекаю себя этим суждением.
