Первыми вступили греки. Григорий сказал, что вера наша едина, хоть латинская церковь старается это единство оспаривать. Пока он говорил о единстве, все сочувственно молчали. Но тут он предложил вспомнить, как возник и поднялся авторитет Рима, и стало ясно, что высокие рассуждения он намерен использовать для собственной выгоды. Григорий напомнил, что император Аврелиан поручил римскому епископу разрешить спор между еретиком Павлом Самосатским, не желавшим оставить кафедру в Антиохии, и Домном, назначенным епископом по решению церковного Собора. Немногие могут теперь изложить суть этого спора, но именно он был использован для возвышения Рима. А чье поручение это было? От кого? От кесаря. От Аврелиана. Отсюда пошло — как дана власть неправедно, так и длится. Рим присвоил себе право указывать и судить.
Когда Григорий закончил, от наших встал епископ Климент. Каждому ясно, сказал он, что латинская церковь началась не от императора, а от Петра, который лег в землю Рима. Петр есть кто? Ключник между землей и небом. Тело его перешло в скалу, а эта скала и есть Римская церковь. Святой Петр правит миром, а Спаситель царит над ним, в облаках. Не власть они знаменуют, а пасут овец Христовых. Так следует правильно понимать.
Тут грек перебил: — Правильно понимать только в том, что Папа — не пастырь для овец, а одна из них. И сам нуждается в излечении, потому что может заразить все стадо. Как ни вспомнить слова Тимофея.
Начало диспута показало, обе стороны не намерены уступать друг другу и искать пути к примирению. Слушали тихо, потому что Григорий имел голос негромкий. Его постоянно приходилось усиливать через глашатая. К тому же переводили для всеобщего понимания сами греки и часто спорили между собой, кто лучше. Несколько раз их поправляли из публики, где сидели свои, в конце концов начался спор между всеми. Сам же Григорий и пресек, сказав что-то резко своим помощникам.
На заявление грека наш Климент спокойно отвечал, что не Рим выбрал Петра, наоборот, Петр выбрал Рим. Не нам — смертным оспаривать, церковь, основанная Петром, принадлежит небу. Эти слова вызвали гул одобрения на местах, где сидели наши и замешательство среди греков. А Климент еще добавил: — Азиатские церкви имеют много глав. Они стоят, подобно горной гряде, трудно выбрать одну. А Рим с другой стороны моря сияет, как одинокая снежная вершина. Разве не ясно, что предпочтительнее для духовного зрения? Ясно всем.
— Нет, не ясно. — Отвергла другая сторона. — Разве столица империи, а вместе с ней — всего христианского мира не перешла из Рима к грекам? Императорский престол, сенат — вот, что было славой Рима. Наша слава не в земном, но раз сами настаиваете на величии, где оно? Было, теперь нет. Город пал под ударами варваров, ими затоптан. Служб не служили. Церкви закрылись. Как может Рим считаться христианской столицей, тем более в сравнении со здешними епископатами? Те были оплотом, служб не прекращали, церковь стояла, не прерываясь. Греки не считают латинян отпавшей ветвью, а хотят образумить и скорбят, что разногласия умаляют силу общего дела. И Константинополь нужен, и Рим, и Иерусалим, все они, как лоза, сплетясь, тянутся по стене вплоть до неба. А стоит одной отклониться — и она усыхает, падает. Так же и Рим отпадет. А уцепится за Константинополь — вновь взойдет к небу.
Грек вещал так яростно, что толмач тоже стал кричать, будто сам проповедовал, а не повторял чужое. Но его не перебивали. А после наступило молчание.
Наконец, с нашей стороны вышел Папский посланник и просил рассуждать без ожесточения. Не все столь образованы, что могут сразу уследить за существом доказательств. А пусть скажут, верно ли, что греки считают Иоанна отцом своей церкви?
Греки подтвердили, что чтут его, как первого среди равных.
— Значит ли это, что и вера его должна быть крепче, чтобы поднимать у других?
И это было подтверждено.
— Согласны ли греки, что Иоанн был первым у пещеры, куда Мария Магдалина позвала учеников, не обнаружив тела во гробе?
— Да, истинно так.
— Тогда почему в пещеру первым вошел Симон, именуемый Петром, а не Иоанн? Почему Иоанн сам признал, сообщил о себе, что замешкался, прежде чем войти, и пропустил вперед Петра. А тот и вошел.
