На следующий день продолжили. Греки выглядели спокойно, не сознавая своих заблуждений или скрывали их умело. Наши ждали, что им дадут начать, в предыдущий день первыми высказывались греки. Но Болдуин своей властью вновь предоставил слово грекам. Пояснил, таковы правила гостеприимства. Греки ответили дерзко, доводы их не пострадают от очередности. Главное, чтобы они не были восприняты с предубеждением. А остальное для умного, он услышит. Впрочем, своим правом первенства воспользовались.
Грек, сидевший по правую руку от Григория, обвинил латинян в том, что те исказили образ триединого Бога. Потому что приписали исхождение Святого Духа от Сына Божьего, провозгласили ложный догмат — Филиокве. А Сын Божий сам был рожден от Божественной благодати и источает лишь то, чем сам был одухотворен.
Грек говорил громко и рассерженно, причем по нашему, так что был понят правильно и сразу. Он обращался и к своим противникам, и к собравшейся публике, которая, не будучи готова услышать гневные и несправедливые слова, замерла в молчании. Грек говорил долго, сел, утирая пот с покрасневшего лица.
Долго длилась тишина, но встал отец Викентий и любезно попросил обличителя найти место в Писании, где утверждается греческое толкование образа Троицы. А если его там нет — а его нет! — вдруг возвысил голос Святой отец, — кто тогда может быть уверен в правильности греческих рассуждений. Они, как раз, пример схизмы. Высказанное столь категорично, столь решительно, уже не есть заблуждение, а прямая ересь. Так и следует ее понимать, как развращение умов.
Грек будто ждал. Тут же вскочил. Как может быть ересь прежде самого учения? Как может, если греческая вера ранее латинской? Потому и возник, развился спор, что Папе — узурпатору понадобилось объявить себя наместником Бога на земле, направить на себя луч благодати от Сына Божьего через Петра. А ведь можно вспомнить, как было. В Иерусалиме был первый спор, когда греческие монахи обвинили латинских, что те включили Филиокве в Символ веры. И Папа Лев отказался тогда признать вымысел. А чтобы подтвердить твердость, поставил две серебряные таблицы с Символом Веры перед могилой Святого Петра. На греческом и латинском. И ни в одном, ни в другом нет Филиокве. Вот как было, когда Рим искренне пекся о чистоте Евангелия. Зато теперь латинянам это понадобилось, ясно, для чего. Для земной власти, для собственного возвеличения. Неужели не видно коварства? Но луч этот, в котором они купаются — отраженный. Грек вскинул руку и заговорил торжественно и медленно. — Да. Луч отраженный. Такой луч не дает яркого света. Мало того, сам исказится, и все исказит на пути. Так и латинская церковь искажает Писание своим тусклым безжизненным светом. Потому заблуждения, которые сеет в душах, опаснее искреннего неверия. В чистую землю можно сеять и взойдет, а из сорной травы — никогда…
Несмотря на тяжесть обвинений и угрозы, которые звучали в этих словах, зрители сидели молча. А еще несколько сотен, не попавших на скамейки, стояли беззвучно. Тогда наш богослов просил пояснить, чем греческое вероучение отличается от арианской ереси, порицаемой всеми публично. Ведь те тоже осуждают исхождение Духа от Сына, разрушают Триединство, умаляют Сына скрытым отрицанием того, что говорят и проповедуют для вида. А тайно рушат все здание.
Грек ответил: — Их ересь в том, что не видят различий между рождением Сына и исхождением Духа. Потому они Отца умаляют. Те — еретики, но заблуждаются искренне.
Наш на это спросил прямо — Что имеешь в виду?
— То, — отвечал грек, — что латинский догмат выправлен специально для главы Римской церкви, объявившим себя наместником Бога на земле. По его прямому указанию и наущению. Не удивлюсь, если император Генрих к тому руку приложил. А это скверна хуже любой языческой.
— Грекам ли говорить? — Переспросил латинянин. — Там, где Император и есть глава Церкви.
— Помазанник Божий. — Отвечал грек. — Всем понятна разница. Он не слушает подсказок князей, не вертится, чтобы угадать, с какой стороны дунут.
Тут все взорвались дружным криком негодования. Были, кто за, а были, кто против латинян. Наш готов был оспорить, но Болдуин, видя, что грек хочет продолжать, приказал нашему сесть, а тому продолжать.
— Потому вы крестите, вызывая замешательство. Потому погружаете в воду единожды, а не трижды, смешиваете три ипостаси в одну. Крестите не во имя неба, а всего лишь — земли. И даже не погружаете, а всего лишь обливаете, или даже окропляете, не освобождая от греха.
