— Где сказано в Писании — погружать и сколько раз? — Яростно оспорил наш. — Сами вы умаляете образ Христа, потому что не молитесь его именем. Говорите — Господи помилуй, но никогда — Христос. Покойника целуете в губы, потому что не верите в Жизнь Вечную, боитесь смерти на деле, не на словах. Прощаетесь навеки, усомнившись в грядущей встрече. Сомневаетесь, как ваш Иоанн. А когда сомнение угнездилось — нет страшнее, червивое яблоко не сделаешь здоровым, только с виду здоровое, а изнутри гниет. Так и живете. Даже обрядам следуете языческим. Боду для крещения греете, тело маслом мажете. Где такое видели? У Христа, у учеников? Не было этого. Искажаете. А отсюда до прямого богохульства меньше шага. Волосы растите на лице, вопреки посланию Павла. Разве не слышали, если муж растит волосы, то бесчестье для него.
Грек выслушал обвинения спокойно, даже надменно. — В мелочности, в недостойных придирках — ересь. Потому затемняет истину и оплевывает ее, что не выносит света. Боится явить порочный лик и закрашивает. Те, кто изменяет учению по заблуждению или из корысти, всегда станут обвинять прочих. Ясно для чего, прикрыть собственный грех. Но не прикроют.
— Как же, как же. — Насмешливо возразил на это отец Климент, даже не дал закончить. — Как же это бородатые греки, причащаясь, окунают свои бороды в кровь Христову. Это ли мелочь? И почему совершают Евхаристию на квасном хлебе? Сказать за них? Потому что приписывают силу закваске, а не самому благословению. Знают о своем несовершенстве. Потому моют алтари после латинян, если случается служить с ними в одной церкви, потому не разрешают латинянам присутствовать при своем богослужении и причащении Святых Даров. Потому, что не силу видят в себе, а слабость. Нечем гордиться. Где сомнение, там и ересь.
Наш выкрикивал под сочувственный шум. Греку тоже пришлось кричать. — Если сила за вами, почему рветесь в наши церкви? Отвечу. Потому что сомневаетесь в своей.
— И крестите. — Перебивал отец Климент. — Тайно крестите отступников при переходе из латинской церкви в греческую. Стараетесь сдержать огласку, потому как ведаете, что совершаете недостойное. А церковь апостольская открыта, принимает всех, кто не прячется от света.
А грек криком кричал свое: —
— Никогда. — Вопил наш. — Сами еретики. Богохульствуете.
Теперь встали и латиняне, и греки. Вскочили, толпились друг против друга, размахивая руками. И зрители вскочили, окружили спорщиков, казалось, готовы вцепиться друг другу в волосы. Самое время было вмешаться Болдуину. Он так и сделал. Перед этим сказал несколько слов посланнику, тот тоже встал, рукой махнул, приглашая стражу подойти поближе.
— Много полезного мы узнали за эти дни. — Сказал Болдуин. — Вместе с нашим другом и союзником пришли к одному мнению. Пусть духовные отцы и дальше спорят между собой. Я вижу, они много еще хотят сказать друг другу. Наше дело, следуя воле Божьей, помнить о земном. О мире. О людях наших. О спасении души. Пусть каждый помолится об этом. С Богом.
На том и закончили. Вечером того же дня стало известно, что три латинские лампады над Гробом Господним стали меркнуть и погасли. А греческие продолжали гореть.
Путь от Константинополя до Иерусалима опасен. Проще морем до Яффы, если бы не пираты. В каждой складке берега укрыты их стоянки, и выходят на промысел, не таясь. Как гиена следует по пятам, так и эти — чуют слабость империи, не может схватить и покарать за разбой. Потому так дерзко нападают на византийские суда, а латинских боятся. Император Алексей знал, латинцы хоть не поощряют, но и не препятствуют разбою, сами только и думают, как ослабить торговую мощь империи, богатея за счет чужих несчастий. И мало им, больше хотят. Все их сочувствие по поводу пиратства — ложь, притворство, а еще пуще, злорадство, почти не скрываемое. Алексей видел ясно, но удерживал себя от справедливого гнева. Гнев бессильного направлен против него самого, истощает последние силы, а врагов и недоброжелателей только укрепляет и множит. Потому император терпел, выжидал и сокрушался для вида, жалуясь посланцам Венеции и Генуи. Он знал им цену. А сам ждал своего часа. Он умел ждать. Знал, наступит время справедливости и возмездия, как наступило оно для Боэмунда Тарентского — вождя сицилийских норманнов, властителя завоеванной крестоносцами Антиохии. Низвергнул его Господь в ад. Будет Боэмунд гореть там бессрочно. И поделом.
