Сказав это, он снова замахнулся правой рукой, так что Стихоплет опять испуганно заблеял.
— Поздравляю, поздравляю, — проныл он.
— Поздравляешь? — переспросил Ли.
— Да, да, да, — закивал Стихоплет. — Поздравляю, что ты смог выбить из меня мое настоящее лицо.
Услышав это, Ли раздумал бить. Он опустил кулаки, бросил рубаху Стихоплета и, похлопывая того по плечу, прогоготал:
— Не стоит благодарности.
После трех месяцев избиений Ли снова показал себя на лючжэньских улицах во всей красе. Хохоча, народ наблюдал, как в панике покидает поле боя Стихоплет. Тут кто-то заметил в толпе Писаку. Зеваки растерялись, не зная, куда и глядеть: то ли на Писаку, то ли на отдыхающего от трудов праведных Ли. Все тут же вспомнили, как славно Ли когда-то отделал этого Лю. Народ ностальгически ожидал, когда Ли вскочит с земли и выбьет и из Писаки его настоящее лицо. Все уставились на Писаку и принялись обсуждать Бритого Ли. Говорили, что он сильно похудел без еды, да еще пятеро кредиторов изукрасили его мама не горюй — кто ж знал, что целый здоровый Чжао будет биться у него в руках, как цыпленок. Поглядев на Писаку, кто-то заключил:
— Вот уж точно: худой верблюд и то больше мерина.
Писака Лю прекрасно понимал, к чему народ клонит. Все вокруг только спали и видели, чтоб он последовал по стопам Стихоплета. От мыслей Лю аж раскраснелся, уши у него горели. Сперва он собирался просто уйти, но так он превратился бы в очередную послеобеденную шутку всякого лючжэньца. Ему оставалось только упрямо стоять на месте. Народ начал задирать Бритого Ли, пока тот сидел на земле под платаном. Живот у него бурчал от голода. Он глотал слюни и плевать хотел на любые провокации. Тогда приставать стали к Писаке: говорили, что вся писательская братия гроша ломаного не стоит и что Стихоплет со своей раболепной предательской рожей только что опозорил не только себя, но даже своих родителей.
— Да что там родителей, — вставил кто-то, — и Писаку Лю тоже опозорил дальше некуда.
Народ усердно поддакивал.
Писака весь пошел пятнами от злости и подумал, что это мудачье непременно хочет стравить их друг с другом — но он ни в коем случае не должен поддаваться, ни в коем случае не должен сам лезть на рожон. Все так пялились на него, что в конце концов Писака не выдержал. Примеряясь к обстоятельствам, он выступил вперед и стал громко соглашаться:
— Да, Стихоплет опозорил всю писательскую братию в мире.
Не зря Писаку Лю звали в Лючжэни корифеем от литературы. Он сумел одним предложением поставить себе на защиту всех писателей и поэтов: древних и современных, китайских и заграничных. Лю обвел взглядом замершую толпу и, увидев, что сумел развернуть ситуацию в свою пользу, обрадовался так, что не смог остановиться:
— Да, даже Лу Синь опозорился, и Ли Бо, и Ду Фу и Цюй Юань…* Цюй Юань был такой патриот, что утопился в реке, а все потому, что Стихоплет его опозорил… И иностранные тоже: Толстой, Шекспир, и — кто там пораньше был? — Данте, Гомер… Сколько славных имен он опозорил!
Народ заржал. Ли тоже рассмеялся — слова Писаки очень его обрадовали.
— Сколько известного народу я опозорил, вот уж не думал, — расплылся Ли в счастливой улыбке.
Тут мимо как раз проезжал на своей сверкающей «Вечности» Сун Ган. Увидев, что толпа перегородила дорогу, он стал звонить что было мочи в звонок, торопясь скорей встретить с завода Линь Хун. Услышав звонок, Ли понял, что приехал брат. Опираясь на дерево, он поднялся и закричал:
— Сун Ган, Сун Ган, я целый день ничего не жрамши…
В то время со свадьбы Сун Гана и Линь Хун прошло уже больше года, а их сверкающая «Вечность» носилась по улицам Лючжэни уже целых два. Велосипед Сун Гана каждое утро был начищен до блеска, будто на утро после дождя, и Линь Хун каждый день опускалась на его заднее сиденье. Ее руки обнимали Сун Гана за талию, а лицо прижималось к его спине. Лицо Линь Хун было при этом безмятежно, будто она дремала щекой на подушке. Их «Вечность» проносилась то тут, то там по поселку, гремя звонком, и ничто не могло ее остановить. Всяк, кто видел их, говорил, что союз этот был заключен на небесах.
Когда с Бритым Ли случилось несчастье, Линь Хун в душе очень обрадовалась. Раньше, едва заслышав его имя, она изменялась в лице, а теперь принималась смеяться:
— Я всегда знала, что этот день придет, такие, как он…
Она хмыкала и больше не говорила ничего. Бритый Ли был уже запятнан дальше некуда, и если сболтнуть лишнее, то велик был риск спалить и свою шкурку. Сказав свое веское слово, Линь Хун оборачивалась к Сун Гану за подтверждением:
— Ну, скажи, так или нет?
Но Сун Ган молчал как рыба. Он места себе не находил от свалившихся на брата напастей — не мог ни есть, ни спать. Молчание мужа бесило Линь Хун.
— Говори! — пинала она Сун Гана.
Сун Гану ничего не оставалось, кроме как кивнуть головой.
— Пока он директором был, так хорошо все шло… — бурчал он под нос.
— Директором? — недовольно спрашивала Линь Хун. — Директор инвалидной артели — что уж тут хорошего?
