— Мусора, — ответил Ли. — Я тут решил заняться международной торговлей утильсырьем.
Потом Бритый Ли поинтересовался, не хочет ли Кузнец Тун еще раз вложиться в дело. Он сказал, что теперь бизнес его цветет и пахнет, не то что четыре года назад, а потому и доля теперь не сто юаней, а тыща — и то по знакомству. Сказав это, Ли посмотрел на Кузнеца с выражением деланого безучастия.
Кузнец вспомнил о своем горьком опыте и поглядел на ободранного Ли с сомнением. Он подумал про себя, что этот ублюдок, не покидая Лючжэни, сумел сотворить такую штуку — да если он вырвется из поселка, кто знает, каких делов еще натворит? Кузнец отрицательно покачал головой и произнес:
— Мне и своего небольшого богатства хватает. Нечего на барыши рот разевать.
Ли, посмеиваясь, поднялся и с выражением исполненного долга подошел к дверям. Там он достал паспорт и, помахав им перед Кузнецом, добавил:
— Я теперь боец-интернационалист.
Покинув лавку Кузнеца, Бритый Ли отправился к Портному и Точильщику. Те, выслушав его идею, заколебались. И тот и другой стали спрашивать, вложился ли Кузнец. Ли, покачав головой, ответил, что Кузнец вполне доволен своим небольшим богатством и никаких грандиозных планов не вынашивает. С жалостью посмотрев на своих прежних кредиторов, Бритый Ли закивал и забурчал себе под нос:
— Чтоб быть бойцом-интернационалистом, нужна смелость.
Как только Ли ушел, Портной и Точильщик побежали в лавку к Кузнецу узнавать насчет инвестиций. Кузнец, морща брови, ответил:
— Да я как представлю, что этот Ли вырвется из Лючжэни, так сразу поджилки трястись начинают. И потом, ну что это за дело — торговля хламом?
— Ну да, — закивали остальные.
Кузнец сплюнул и продолжил:
— Четыре года назад одна доля стоила сто юаней, а теперь — тыщу. Да и то, говорит, по знакомству. У этого урода что-то цены больно быстро растут.
— Ну да, — подтвердили Портной и Точильщик.
— Даже в войну такого не было, — рассердился Кузнец. — Сейчас мирное время, а этот ублюдок все хочет нажиться на национальном бедствии.
— Ну да, — согласились компаньоны. — Такое чмо.
А Бритый Ли встретил по дороге Мороженщика. Наученный горьким опытом, он заговорил с ним о деле постольку поскольку, чисто для формы. Мороженщик, дослушав до конца, погрузился в глубокую думу. Он тоже вспомнил о своем горьком опыте, но, в отличие от Кузнеца, вспомнил и о том, как Ли раздавал долги, и о том, что Ли способен найти выход из самого безнадежного тупика. Потом он стал думать о своем бедственном положении. К тому моменту всех накоплений была у него одна тыща, но ее для спокойной старости и приличных похорон наверняка не хватило бы — уж лучше еще раз рискнуть. Проиграешь, ну и черт с ним, все равно уже жизнь прожил. Ли стоял и смотрел, как молча думает, понурив голову, Мороженщик. Наконец он не выдержал:
— Ну так что?
Ван поднял голову и спросил:
— Пятьсот юаней выходит всего полдоли?
— Полдоли это по знакомству.
— Ладно, — стиснув зубы, ответил Мороженщик. — Я даю тыщу.
Ли изумленно посмотрел на собеседника и сказал:
— Вот кто бы мог подумать, что ты, Ван, такая птица? Правду говорят — не суди о человеке по первому взгляду.
Потом Бритый Ли отправился к Зубодеру. Тот пребывал в глубоком профессиональном кризисе: уездное управление здравоохранения выпустило циркуляр о том, что все бродячие эскулапы теперь должны проходить аттестацию. Только после этого им выдадут разрешение на работу. А не сдашь экзамен — все, тю-тю. Когда Ли подошел к лавке Зубодера, тот, сжав в руках толстенную «Анатомию» и прикрыв глаза, читал из нее вслух по памяти, но, выдавив из себя первую половину фразы, тут же забывал вторую. Тогда он раскрывал глаза и утыкался обратно в книгу. Дочитав до конца, Зубодер снова зажмуривался и мгновенно забывал начало. Так он моргал без остановки, словно делал гимнастику для глаз.
Ли плюхнулся в плетеное кресло, и Зубодер решил, что пришел больной, но, распахнув как следует глаза, увидел Бритого Ли. Захлопнув «Анатомию», он рассерженно спросил:
— Вот скажи, что на свете самое подлое?
— Ну и что самое подлое? — переспросил Ли.
— Человечье тело, — похлопав по «Анатомии», отвечал Зубодер. — Мало того что какого-то черта нарастило себе столько органов, так еще и мышцы, и сосуды, и нервы… Я уже не мальчик, куда мне все это? Вот скажи, разве не подлость?
Ли послушно кивнул:
— Настоящая подлость, мать твою.
Зубодер дал себе волю: сам он трудится уж больше тридцати лет, зубов вырвал немерено, все его любят, окрестили первым зубодером на всю округу. А это, мать его, уездное управление здравоохранения решило тут вдруг ввести, понимаете ли, аттестацию, да как это выдержать-то? Зубодер подпустил слезу и добавил, что его доброе имя спустили в сточную канаву — а все эта чертова «Анатомия». Глядя на проходящий по улицам народ, он страдальчески продолжил:
— Вот народ глядит, как первый зубодер на всю округу пропадает. Ни за что пропадает.
