Они проговорили очень долго. Сун Ган рассказал жене, что сейчас он на Хайнане, но ни словом не обмолвился об операции, сказал только, что бизнес идет в гору. Линь Хун поведала ему о лючжэньских новостях. Младенческий плач в трубке становился все громче и громче, и Линь Хун шепотом рассказала мужу, что Сестренка Су родила дочку, которую назвали Су Чжоу, и что никто в поселке не знает, кем был ее отец. Пока они болтали, позабыв о времени, Чжоу успел посмотреть две серии, а Сун Ган все еще изливал душу Линь Хун, а она ему. Заметив, что Чжоу бесцельно пялится на него, он понял, что пора вешать трубку. Тут Линь Хун умоляющим голосом закричала:
— Когда ты вернешься?
— Скоро, скоро вернусь, — мечтательно протянул Сун Ган.
Повесив трубку, он потерянно посмотрел на сидевшего напротив Чжоу Ю. Тот сидел с точно таким же расстроенным выражением на физиономии. Ему было тоскливо оттого, что он не узнал, чем все закончится. Сун Ган горько усмехнулся и решил поговорить с Чжоу. Он печально забубнил себе под нос, что не знает, как там жила без него этот год Линь Хун. Но Чжоу был по-прежнему поглощен своим сериалом и словно бы не расслышал, что сказал ему Сун Ган. Прошло немного времени, и Сун Ган спросил своего компаньона, помнит ли он Сестренку Су из лючжэньской закусочной. Чжоу кивнул, будто пробуждаясь ото сна, и смерил Сун Гана настороженным взглядом. Тогда тот рассказал ему, что Сестренка Су родила дочку, которую назвали Су Чжоу, и что никто во всем поселке не догадывается, кто ее отец. От этих слов у Чжоу отвисла от удивления челюсть и он долго не мог закрыть рот.
Тем вечером оба они долго ворочались в кроватях — Сун Ган думал о жене, вспоминая каждую ее черточку, ее улыбку и даже ее гнев, а Чжоу то и дело виделась улыбка Сестренки Су и улыбка младенца в придачу. Потом Сун Ган заснул, но Чжоу все лежал, выпучив глаза, наедине со своими мыслями. Когда Сун Ган проснулся на рассвете, он увидел, что Чжоу уже одет, а на кровати лежат две стопки купюр. Тут Чжоу жизнерадостно объявил:
— Я и есть отец этой Су Чжоу.
Сун Ган сперва не понял, о чем это он. Ткнув пальцем в деньги на кровати, Чжоу Ю добавил, что это все их общее имущество — в общем и целом вышло сорок пять тыщ юаней. Он разделил деньги пополам, так что каждому причиталось по двадцать и две с полтиной. Сказав это, он сунул одну пачку себе в карман и, указав на другую, произнес:
— А это тебе.
Сун Ган с сомнением посмотрел на компаньона. Чжоу сообщил, что осталось еще двести с лишним банок «Супербюста» и они тоже отходят к Сун Гану. Потом он в порыве вдохновения поведал собеседнику, что уже пятнадцать лет мотается по городам и весям и что устал от такой жизни как черт, пора бы и честь знать, вот он и решил официально проститься со своей бродяжьей долей, удалиться от мира в тихую Лючжэнь и стать там примерным мужем и отличным отцом — мирные радости семейного очага, все такое.
Сказав это, он взял свою черную сумку и обернулся к выходу. Тут Сун Ган наконец-то понял, откуда у Сестренки Су появилась в животе дочурка. Понял он, и что продажа крема «Супербюст» бесславно завершится на полпути. Тогда Сун Ган окликнул Чжоу и, указывая на свои груди, спросил:
— Когда ты уедешь, как мне быть с этим?
Чжоу бросил сочувственный взгляд на Сунгановы сиськи и ответил:
— Это ты сам решай.
Через десять месяцев после того, как Сун Ган покинул поселок вместе с Чжоу Ю, на всю Лючжэнь прогремела очередная новость: Бритый Ли пригласил из России какого-то известного художника, чтоб тот написал с него портрет. Поговаривали, что картина будет размером с портрет председателя Мао на площади Тяньаньмэнь. Еще болтали, что заграничная знаменитость, три месяца поблаженствовав за казенный счет, только-только закончила малевать в Кремле портрет Путина и что, мол, Ельцин, который отошел от дел и превратился в старую развалину, тоже думал пригласить его к себе, но наш Бритый Ли назвал живописцу куда более кругленькую сумму, вот он и прикатил в Лючжэнь. Все видали это чудо природы собственными глазами — белоголового, белобородого мужика с голубыми глазищами.
Оказалось, что он был большой охотник до китайских лакомств. Каждый день заграничный живописец с улыбкой спускался по улице в закусочную семейства Су и усаживался там лопать пельмени.
Больше всего ему приглянулись пельмени с трубочкой. Он всегда заказывал пять порций по три пельменя в каждой. Во всех пятнадцати торчали трубочки, словно свечки на именинном торте. Художник осторожно втягивал в себя бульон и, покончив с ним, принимался смаковать сами пельмешки, что привез в наш поселок Проходимец Чжоу, обучивший Сестренку Су пельменной премудрости и самолично ее обрюхативший. Чжоу растворился где-то на просторах родины, а вот завезенные им пельмени прижились в Лючжэни и быстро прославились. Лючжэньцы всех возрастов вечно толпились в очереди в закусочную, а потом чмокали внутри, как грудные младенцы.
