Многоопытный Ли привычным движением расстегивал штаны и велел всем смотреть внутрь:
— Видали? Видали мою пипиську?
Стукаясь головами, все таращились на содержимое его штанов. Усердно кивающие головы снова и снова ударялись друг о друга, и, потирая затылки, люди говорили «да». Ли опять спрашивал их, как по заведенному:
— Ну что, твердая, как пушечный ствол, или мягкая, как комок теста?
Не догадываясь, к чему он ведет, все опять кивали головами:
— Мягкая, мягкая, как тесто…
— Вот поэтому я и не забавляюсь, — с гордостью произносил он.
Потом он махал рукой на прощанье, как эдакий благородный разбойник, покидающий свою братию, и выходил из окружения толпы. Сделав пару шагов, Ли оборачивался и говорил тоном умудренного старца:
— У меня импотенция!
Толпа взрывалась хохотом, а Ли, вернув себе расположение духа, с воинственным видом уходил прочь. Проходя мимо какого-нибудь телеграфного столба, он походя пинал его, выражая свое полнейшее равнодушие.
Пока Бритый Ли шатался по поселку, по карманам у него гулял ветер. Когда его начинала мучить жажда, он шел к реке попить. Когда живот сводило от голода, он, сглатывая слюну, тащился домой. Дом к тому моменту был уже усеян битыми горшками, шкафы повалены. Сил поставить их на место у Ли с Сун Ганом не было. По полу была раскидана одежда, и им приходилось нехотя подбирать ее. С момента, как Сун Фаньпина заперли в том самом сарае, случилось еще два обыска; всякий раз Бритый Ли спешил тут же смыться, оставляя брата один на один разбираться с пришедшими. Сун Ган, пытавшийся втолковать им что-то своим осиплым голосом, выводил всех из себя и обязательно зарабатывал несколько оплеух.
Все это время Сун Ган не выходил из дому: запершись в четырех стенах, он круглые сутки кашеварил, как заправский повар. Когда-то Сун Фаньпин учил детей готовить, но Бритый Ли давным-давно забыл все вчистую, а вот его брат запомнил. Когда Ли, понурив голову, возвращался домой с голодным брюхом, Сун Ган встречал его готовым ужином. Расставив миски и разложив древние палочки, он сидел за столом, поджидая Бритого Ли. Едва завидев, что тот входит в дом, пуская слюни, Сун Ган начинал выдавливать из осипшего горла нечленораздельные звуки. Ли знал, что он говорит: «Наконец-то ты вернулся». Не дожидаясь, пока тот переступит порог комнаты, Сун Ган хватал свою миску и лопал с волчьим аппетитом.
Бритый Ли не имел ни малейшего представления о том, как проводил эти дни Сун Ган. А тот каждый день пытался управиться с керосинкой: сперва, не дыша, чиркал спичкой, потом осторожно поджигал кусочки ваты, становившиеся день ото дня все меньше и меньше. Он покрывался с ног до головы потом, перемазывался в керосине так, что под ногтями у него становилось черным-черно, и, наконец, варил для Бритого Ли бадью полусырого риса. Когда Ли ел этот рис, на зубах у него скрипело и пощелкивало, как от гороха. Часто, не успев наесться, он уже уставал жевать, и его мучила отрыжка. Овощи Сун Ган жарил тоже на редкость гадко. У его отца они получались ярко-зелеными и сочными, а Сун Ган всякий раз зажаривал их до безобразия, так что на цвет они напоминали ботву из рассола с черными пятнами керосиновой гари, или очень пресную, или вконец пересоленную. Бритый Ли и так не слишком разговаривал с Сун Ганом, а тут, подзаправившись его едой, он приходил в самое настоящее бешенство:
— Рис сырой, овощи как тухлые, и вообще ты помещичий сынок…
Сун Ган покрывался красными пятнами и начинал сипеть. У Бритого Ли никак не получалось разобрать, что он говорит:
— Кончай подсвистывать — как будто комар, ей-богу.
К тому моменту, когда Сун Ган смог говорить в голос, он уже научился варить рис. Тогда они с братом подъели все овощи, оставленные отцом, осталось только немного крупы. Сун Ган разложил готовый рис по мискам и поставил на стол бутылку соевого соуса. Увидев, как входит Бритый Ли, он наконец-то хрипло выдавил из себя с небывалым восторгом:
— На этот раз сварился!
Сун Ган действительно сумел сварить рис зернышко к зернышку. В памяти Бритого Ли этот рис навсегда остался самым лучшим — хоть и едал он потом много-много и получше сваренного, но ему все равно казалось, что рис Сун Гана ничто не могло превзойти. Ли решил, что Сун Гану повезло по счастливой случайности — все равно что слепой кошке поймать мышь. Наевшись за несколько дней полусырого риса, тем вечером они наконец-то попробовали вареного. Овощей не было, был только соевый соус. Наливая его в крупу, они размешивали соус в мисках, пока рис не становился блестящим и буро-красным, пока запах сои не раскрывался от жара и не заполнял собой весь дом.
К тому времени уже стемнело. Дети ели, а луна освещала их из окна, пока ветер гудел в стрехах. Сун Ган, давясь рисом, заговорил своим осиплым голосом:
— Неизвестно, когда папа вернется.
