Когда Ли прославился на всю округу своими туалетными подвигами, он мгновенно перестал быть «помещичьим сынком», а превратился в «малолетнюю жопу». Народ вообще-то давным-давно позабыл его родного отца, но тут его дурная слава, словно археологическая находка, вылезла на свет божий. Одноклассники больше не дразнили Бритого Ли барчуком, теперь они звали его малолетней жопой, а его отца — почтенной жопой. Даже учителя и те стали вызывать его так:
— Эй ты, жопа малолетняя, иди убираться.
К Ли Лань снова вернулось чувство собственной неполноценности — как после смерти первого мужа, сгинувшего в нужнике, и вся та гордость, которой одарил ее Сун Фаньпин, растаяла без следа. Она больше не разгуливала по улицам с высоко поднятой головой, а стала такой же робкой, как и четырнадцать лет тому назад. Оказавшись на улице, она всякий раз низко опускала голову и шла быстро-быстро, прижимаясь к стенам. Ей казалось, что все прохожие тычут в нее пальцами и честят на разные лады. Ли Лань расхотелось выходить из дому. Замуровав себя в четырех стенах, она сидела на краешке кровати, застывшая, как статуэтка. Вскоре к ней вернулись головные боли, и с утра до позднего вечера Ли Лань скрипела зубами.
А Ли в это время уже вовсю торговал секретом задницы Линь Хун. Он уже успел стрескать уйму мисок с лапшой саньсянь, по временам довольствуясь, правда, пустой, и нагулял себе от такого шикарного питания самую что ни на есть довольную и румяную физиономию.
Он чванно разгуливал по улицам с замашками настоящей знаменитости. Когда люди насмехались над ним и звали его «малолетней жопой», он плевал на это с высокой колокольни. Те, кто звали его так, не знали всей подноготной; а вот люди вроде Чжао, Лю, меньшого Точильщика и тому подобных, что заключали с ним сделку на предмет секрета Линьхуновой задницы и были в курсе всех дел, звали его не иначе как «повелитель жоп». Чжао к тому моменту уже заделался Стихоплетом Чжао, а Лю — Писакой Лю, и авторство замечательного прозвища Бритого Ли принадлежало именно этим двум литературным корифеям нашей Лючжэни. Самому Ли прозвище очень нравилось, оно казалось ему донельзя справедливым.
Трое молодых людей за несколько месяцев сдружились — не разлей вода. Их общим хобби было изучение и обсуждение прекрасных округлостей Линь Хун. Классики нашей Лючжэни все мозги себе сломали, пока не нашли целую кучу разных литературных выражений: реалистичных и лиричных, сравнений и метафор, описаний и рассуждений — и вывалили их все пред светлы очи Бритого Ли, желая, чтоб он выступил судьей и выбрал, какие из них будут для определения прелестей их дамы наиболее уместны и наиболее ярки. Наиболее уместные, по мнению Ли, слова все оказались донельзя реалистичными, а наиболее яркие — лиричными. После того как предмет их дискуссии был исчерпан, дружба Ли с литературными корифеями рассосалась сама собой. Но прежде, глубоко за полночь, юные дарования отправлялись воровать книги. Эти книги были изъята при обысках в культурную революцию, а потом на них был наложен арест. Бритый Ли несколько раз отправлялся стоять на стреме, пока они таскали добычу, и многие восхитительные словеса для красот Линь Хун были выужены потом из этих натыренных ими книг.
Из всех посвященных только Кузнец Тун не звал малолетнего Ли повелителем жоп. Он-то хотел обменять драгоценный секрет Линьхуновой задницы на миску бросовой лапши совсем без приварка, да Ли не пошел у него на поводу. Как говорится, отправился по шерсть, а вернулся стриженым — потерял Кузнец Тун свою пустую лапшу совсем зазря. Завидев на улице Ли, Кузнец ревел ему вслед:
— Ах ты, ублюдочья жопа!
Но Бритый Ли на это ничуть не сердился. Он со всем благоразумием советовал Кузнецу:
— Уж лучше называй меня «повелитель жоп».
Иногда Ли встречал на улице Линь Хун. Ей было тогда восемнадцать. Как говорится, девушка в восемнадцать лет — что цветок на ветке, так вот Линь Хун была тогда всем цветам цветок. Как только она появлялась на улицах поселка, все мужики тут же принимались пожирать ее глазами. Все эти типы знай себе пялились почем зря, а рта раскрыть никто не решался. Как-то раз Ли с энтузиазмом двинулся ей навстречу и, словно закадычный приятель, обратился к Линь Хун:
— Давненько не видались, Линь Хун! Как поживаешь?
Девушка зарделась от смущения. Этот пятнадцатилетний оболтус, что подглядывал за ней в нужнике, шел как ни в чем не бывало с ней рядом, не обращая ни малейшего внимания на удивленные и насмешливые рожи прохожих, и продолжал с энтузиазмом гнуть свое:
— Как там домашние?
Линь Хун заскрежетала зубами от злости и тихо сказала:
— Отвали!
Услышав это, Ли обернулся и посмотрел на толпу. Он замахал прохожим руками, будто Линь Хун велела убираться прочь именно им. Потом он, взвалив на себя обязанности ее опекуна, сказал едва не плачущей от раздражения спутнице:
— Куда идешь? Давай провожу.
Линь Хун потеряла уже всякое терпение. Она громко выругалась:
— Отвали! Шпана! — Ли снова обернулся и посмотрел на прохожих. Тут Линь Хун совершенно недвусмысленно обратилась к нему: — Я хочу, чтоб ты отвалил!
