Зря ли говорят люди: не дай Боги ссориться, не дай Боги мириться! Хлопот наберёшься, а и всех узлов не развяжешь. Равдуша уже поглядывала на скрыню, где, всей деревней налюбованный, таился мягонький свёрток. Ждала приказа свекрови.
Розщепиха подалась вперёд, глаза под вдовьим платом блеснули.
— Я про ту заушину, сестрица, давно бы насовсем позабыла, ан косточки не велят. Чуть тучки спустятся, уж так ноют, так ноют! Ничем не согреюсь, ни шубами, ни одеялами…
У Коренихи рука легла на колено. Брови разгладились, глаза затлели усмешкой.
— Жогушка!
Внучек выскочил из-за двери, возник перед бабкой. Корениха притянула его к себе, шепнула на ухо, подтолкнула. Жогушка понятливо кивнул, убежал.
— Щедра ты свыше меры, сестрица, — стала говорить довольная Розщепиха. — Вовсе бы мне не надо отдарочка, с любовью твоей и так хороша. Зато теперь не озябну, вся закутаюсь-оботкнусь, моложе на двадцать вёсен вернусь…
За сенями стукнула дверь ремесленной, где с утра до вечера гнул дерево, плёл ремни Летень. Жогушка, гордый поручением, вернулся в избу. Подал бабушке двои лапки. Прочные мужские, нарядные женские. С отверстиями под носок валенка, с цепкими коваными шипами. Корениха взяла снегоступы, взыскательно оглядела. Знаменитое косое плетение лежало ровно и плотно.
— Нету перевода звёздочкам Пеньковым. Новая рука, а дело всё то же, — удовлетворённо проговорила она. — Прими, сестрица любезная, на удачу. Вдруг в саночках продрогнешь, решишься ножки размять.
Вестимо, подружка Путиньюшка дождалась в Затресье подружку Шамшицу. Бережно ведя упряжку отрогами холмов к знакомому зеленцу, Гарко заметил поднимавшихся навстречу парней. Те дрались прямо на крутизну, которую он обходил, потому что бабушек, да ещё хворых, по раскатам не возят.
Так стройно и слаженно могли бежать только калашники. Гарко сунул пальцы в рот, засвистел. Ребята свернули к нему.
— Повеселу, тётушка великая, добралась?
— Охти мне, детушки… едва додышала…
— Можешь ли гораздо, воевода!
Гарко сдвинул меховую харю.
— И тебе, подвоевода Зарничек, поздорову. Куда путь держишь?
— А к вам.
Маленькая Твёржа считалась младшей из трёх сестёр-деревень. Мощный зеленец Затресья тоже смело́, но туман вернулся за сутки. И снегу в улицы намело рыхлого. Не рубить — лопатой грести. Местничи даже в общинные дома не сбивались.
— Разведывать шёл, каково бурю осилили? — спросил Гарко.
— Это всё Путинья-захожница наших старцев смутила. По тебе, государыня великая тётушка, как есть изболелась. Мол, к сроку быть обещалась, а нету! Сама хотела бежать, дочке просила тропочку указать… А какие тропки теперь? — Зарник улыбнулся. — Убавушка тоже лыжи готовила. Думал, с нами сорвётся, как Полада тогда.
Гарко торопливо натянул харю. Парни всё равно увидели, как покраснел. Засмеялись.
Скоро две подруги уже сидели в уголке большой рогожной избы, где как ни в чём не бывало постукивали рабочие станы.
В этот раз Путиньюшка привела с собой всего одну дочку.
— У вас в Правобережье молодцы не выдавцы, детинушки ражие! Чтобы я своих негушек, певчих пичужек, да в такую лисью нору? Нешто позволю дев безответных из материнских рук увести? За одной хоть надея есть приглядеть. На трёх и удержу не найду!
Парни в самом деле глазели на синюю ленту в косе, на вороную кудряшку у края чистого лба. Девка-скромница серебряным голоском тянула песню, цинуя со сверстницами рогоз.
— Ай разумна ты, сестрица, детей в строгости блюдёшь, — восхитилась Носыня. — Не как иные у нас.
— Дрочёное дитя отца с матерью бьёт, — согласилась Путинья.
Младшие девчушки подбирали обрезки, обрывки. Наматывали на травяные стебли, плели простые маленькие циновки. В Затресье такие были повсюду: хоть горшок поставить, не пачкая наскатёрника. Славницы на выданье творили крепкое, широкое, красивое плетево — тачать санные оболоки, мягкие корзины, половики, полавочники.
Две мудрые женщины не могли нарадоваться беседе. В очередь, не спеша, выкладывали подарки. Путинья раскрыла плоский короб, заставленный крохотными горшочками, стала указывать:
— Вот это, сердечко моё, тебе для доброго сна. Полнапёрсточка в водице распустишь и до утра будто в люльке проспишь, о горестях несчётных даже не вспомнишь.
— Тебе ли, сестрица, тяжких ночных раздумий не знать!.. А тут что?
— Это чтобы нутро сытными пищами не бременилось. Проглотишь горошинку, и опять хоть с молодыми пляши.
Розщепиха привезла копчёных гусей и четверы беговые ирты Пенькова славного дела. Склонилась к уху Путиньи, упредила по совести:
