— Таких скоро вовсе не будет. Стался ремеслу перевод!
— Батюшки-светы! Да как же?
Розщепиха отведала пива.
— А я всё тебе как есть расскажу. Был делатель Жог Пенёк, Единца Корня сын. Нрав, не тем будь помянут, хоть в лоб, хоть по лбу стучи. Это от матери у него, от бабы злосердой! Она и меня, безвинную, смертью чуть не убила, и невестку на честное вдовство наставить не хочет. Я к ней замиряться пришла, и тут изобидела. Я с дорогим подарочкам, а она… вспомнить стыд!
— Ох, не стало совести в людях! И что Пенёк, говоришь?
— Не промолвлю слова худого, но бают у нас — упрямством сердце порушил. Оставил отрока…
Последнее слово как плюнула.
— Никак у славного источника да сын неудача? — ужаснулась Путинья.
— Ты, сестрица, сама его видела. Мимо бежит — головы не поклонит!
— Вот как. А за доченьку мою вступился.
— Это он, Путиньюшка, перед воинскими людьми хотел себя оказать. Тогда уже на сторону из дома глядел! Одно слово, приёмышек! Люди за дело, а этот всё с народцем шатущим. Так и ушёл незнамо куда.
— Слышать было от местничей, — кивнула Путинья. — В Царской ватаге прижился, у Неуступа.
— Я, сестрица, с испугу прозвания не упомнила. Как нагрянули, за порог показаться не смела! Люди страшные! И Опёнок таков при них взматереет! Всё бабка, Корениха Ерга, она всё!
— Кто ж теперь лыжи добрым людям верстает?
— А из той дружины калека. В доме влазень! Знала я, чем кончится! Ещё когда Ерга вдóвой невестке дозволила с красными рукавами гулять…
— Да быть не может! Многие ты, сестрица, обиды от неё приняла.
— И не говори, добрая Путиньюшка. Я же что? Вдовица ненадобная. Брат хлебом попрекает, Ерга кулаком убить норовит! Одна ты, голубушка, меня любишь за правду.
— Значит, вырастили приёмыша, а он…
— Вот и я им сразу сказала, тогда ещё: горе в дом зазываете! Да кто ж слушал меня?
— Погоди, сестрица разумная. С лица красавец парнишечка… улыбка хорошая…
Розщепиха поджала губы, глянула в сторону.
— Не стала б я без правды клепать. Помета злая на нём.
— Нешто тело огарышем непотребным?..
Розщепиха отмахнулась ладонью, пригубила ещё пива, наклонилась к уху подруги:
— Хуже дело! Рубцов-то мы уж каких не видали…
Изумлённая Путинья прижала руки ко рту.
— Значит, истинно бают про страшное диво! Будто являлись по Беде младенцы в письменах самородных. Из облаков падали…
— В самородных или нет, врать не стану. И про облака не скажу, это всё Пенёк хвастал. А письмена сама видела. Вот тут, на груди.
Путиньюшка заботливо отвела руку подруги, не позволила показывать на себе. Сотворила охранительный знак, наотмашь погнала зло:
— Да ну их совсем, сестрица Шамша! Давай лучше про весёлое говорить.
