В то же время чем дальше, тем больше он осознавал, что семь лет, потраченных на отношения с Софи, оказались, по сути, потерянным временем – если в 43 он еще мог создать семью с достаточно молодой, способной подарить ему наследника женщиной, то теперь, когда ему за 50, с этими надеждами и в самом деле можно проститься.
Поэтому не стоит удивляться, что с 1884 года его раздражение в письмах к Софи, претензии к ней явно нарастают, но одновременно из них следует, что за эти годы он успел настолько привязаться к этой пустышке, что по-прежнему продолжал удовлетворять все ее прихоти, сколько бы они ни стоили. Это отчетливо видно по письму, датированному 11 июля 1884 года:
«Из твоей телеграммы я смог понять, что твое самочувствие после курса в Карлсбаде не очень хорошее. Так я и ожидал. На мой взгляд, лучшим лечением для тебя был бы покой и отдых. Но ты для отдыха предпочитаешь выбирать самые отдаленные страны, куда я не могу или не имею желания сопровождать тебя. И так самым безумным образом продолжается вот уже семь лет, безо всякой пользы для тебя и с постоянными жертвами с моей стороны, отравляющими и разрушающими мою жизнь…
…Если бы вместо этого ты удовольствовалась комфортной здоровой жизнью за городом в той же стране, в которой живу я, тебе бы самой это было в удовольствие и в радость, и ты бы так безнадежно не ссорилась со мной, по сути, делая из меня посмешище в глазах всех моих знакомых. К сожалению, нас разделяют годы, для меня полные горечи, и я мог бы постепенно о них забыть, но потерянное время не возвратить, и мысль об этом не дает мне покоя ни днем, ни ночью.
Но давай забудем то, что прошло. Я ведь читаю тебе мораль только для того, чтобы попытаться, наконец, заставить тебя немного открыть глаза. И как мы теперь устроим наше ближайшее будущее? Добровольное паломничество в Ишль я буду совершать не чаще, чем к черту в ад.… Тогда уже Ишль будет тебе не хорош, и за этим последуют причитания с требованием виллы в Райхенау, или Филлахе, или Герце, или в Мюрцушлаге – откуда мне знать?»
Завершается письмо жалобами Альфреда на все те же постоянные головные и желудочные боли, но вряд ли эти слова хоть как-то отдались в сердце Софи – слишком уж самовлюбленной и недалекой она была.
Разумеется, вилла в Ишле была куплена, и в 1884 году Софи, по сути, навсегда покидает столь нелюбимый ею Париж и в последующие годы большую часть своего времени будет делить между Ишлем и Веной, что, как мы увидим, принесет Альфреду лишь новые неудобства. А пока после покупки виллы осенью 1884 года он был занят закупкой и отправкой из Парижа в Ишль мебели, а также множества модных тряпок, заказанных Софи. Рагнар Сульман называет его письмо к Софи от 20 сентября 1884 года «трагикомическим», и это и в самом деле так. Невозможно горько не усмехнуться, читая, как один из самых великих изобретателей своего времени, создавший огромную промышленную империю, интеллектуал и тонко чувствующий человек, с одной стороны, презирает свою содержанку за безграмотность и невежество, а с другой – оставив дела в конторе и лаборатории, бегает по парижским бутикам, чтобы исполнить ее капризы:
«Моя дорогая голубка!
Твое поручение я выполнил, насколько это было возможно. Из твоих каракулей было трудно, а то и вовсе невозможно понять, чего ты вообще хотела. «
Далее этот подробный «отчет о проделанной работе» сменяется уже знакомыми сетованиями:
«Я живу здесь, в этой мировой столице так одиноко и так изолированно от всех людей, что жизнь часто представляется мне совершенно пустой и скучной. В мои годы каждый чувствует потребность в ком-то близком, ради которого можно жить и кого любить. Если бы ты захотела стать для меня этим человеком, все зависело бы только от тебя, но ты, со своей стороны, сделала все мыслимое и немыслимое, чтобы такие отношения стали невозможны. С самого первого дня я просил тебя получить необходимое образование, ибо не может сильно нравиться человек, за чьи манеры и воспитание приходится ежедневно и ежечасно стыдиться…»
Пройдет несколько недель – и Альфред напишет новое письмо, из которого становится ясно, что до него дошли слухи о ее поведении на курорте, и он чувствует себя уязвленным до глубины души. Он пишет, что ему известно «о всех этих шашнях с разными кавалерами», что «она ступила на скользкую дорожку», и язвительно добавляет: «Мне искренне жаль, что ты этого не понимаешь, но с твоим мозгом ничего не поделаешь…»
