Вот так и получилось, что когда к концу 1886 года Нобель решил, что совместно с Жоржем Ференбахом создал продукт, который можно было предложить к испытаниям, Вьель уже продемонстрировал французской армии свой бездымный порох и его изобретение перестало быть тайной. Получалось, что Альфреду Нобелю вряд ли удастся стать поставщиком нового вида пороха во Франции, но ведь были и другие страны Европы, в первую очередь Великобритания, в которой он очень рассчитывал на поддержку профессора Абеля.
Одновременно оставался проект создания треста динамитных компаний, который надо было продвигать. Для того чтобы реализовать связанную с созданием этого треста мечту – начать жить на ренту, освободившись от забот, связанных с производством взрывчатки, и попытаться применить себя в качестве изобретателя в других областях, например в медицине. Но для реализации этой мечты Альфреду надо было укрепить свое положение внутри будущего треста, то есть прикупить акции динамитных предприятий, и он обратился к Людвигу с просьбой вернуть ему хотя бы часть денег – причем не тех, что он вложил в акции нефтяных компаний, а те, что одолжил брату дополнительно. Однако Людвигу деньги в тот момент были нужны не меньше, и он не только не поспешил выполнить просьбу Альфреда, но и, будучи знаком с его антисемитскими убеждениями, решил на них сыграть – заявил, что, требуя денег, брат действует на руку «немецким евреям», являющимся главными врагами компании «Бранобель». Понятно, что при этом Людвиг имел в виду Ротшильдов.
Все исследователи признают тот факт, что антисемитами были все три брата Нобели, но добавляют в их оправдание, что в этом смысле они мало чем отличались от окружающего их общества, в котором антисемитизм был нормой. Так, Роберт в том же непростом году писал сыну Яльмару: «Чем ближе я узнаю евреев, тем дальше от них хочется держаться; не зря многие считают их паразитами».
Увы, с учетом той срочности, с которой Альфред нуждался в деньгах, даже этот аргумент не подействовал. Младший из Нобелей начал подозревать, что нефтяное товарищество стоит на пороге краха, поспешил известить об этих подозрениях Роберта, а заодно стал еще более настойчиво требовать возврата долга. В полном отчаянии Людвиг стал умолять отсрочить выплату долга под залог его роскошного дворца в Санкт-Петербурге, стоившего куда больше тех 1,3 миллиона франков, которые он одолжил у брата. Альфред сухо ответил, что предложение принимается. При этом он не преминул пояснить, что «не готов обрекать себя на бедность, чтобы помочь компании прогореть с моими деньгами медленнее, чем без них». Людвиг ответил, что готов немедленно продать свой дом за любую цену – пусть Альфред только назначит дату продажи.
С этого момента отношения между братьями обострились до предела. Эммануил, старший сын Людвига и любимый племянник Альфреда, бросился было улаживать семейную ссору и написал дяде, что возникло недоразумение, что, увы, обстоятельства сложились так, что оба брата оказались одновременно в трудной финансовой ситуации, но заверил Альфреда, что все долги будут непременно оплачены. Однако, похоже, это примирительное письмо не очень помогло. Вскоре братья случайно столкнулись в Лондоне, и встреча закончилась грандиозным скандалом. В письме Роберту, рассказывая об этой стычке, Альфред жаловался на то, что брат «повел себя в высшей степени оскорбительно и грубо»; что еще никто до сих пор не обращался с ним «столь бесцеремонно», и писал, что больше вообще не желает общаться с Людвигом. «Это нисколько не помешает мне прийти к нему на помощь, но (отныне) я предпочту делать это через посредника», – добавил он, понятное дело, имея в виду, что роль такого посредника отводится Роберту.
Но на этот раз капризная деловая фортуна была благосклонна к рассорившимся братьям: в октябре 1886 года была создана международная «Трастовая компания Нобель-Динамит» (
Так что неудивительно, что месяц спустя Людвиг появился в Париже, чтобы примириться с братом. Разумеется, Альфред его принял и простил, а точнее, сделал вид, что прощает. «Моему старому сердцу так радостно видеть, что восстановлено прежнее братское доверие. Письма – неодушевленные предметы, зато личная беседа, безусловно, показывает, что лежит на дне души, доброе и теплое», – написал Людвиг Альфреду по следам этой встречи сразу по возвращении в Россию.
