Понятно, что сорокалетний Альфред Нобель отнюдь не был монахом, но горький опыт парижской юности научил его избегать публичных домов и прибегать к услугам содержанок – подобных той «милой женщине», которая была у него в Гамбурге. «Сотни людей хоть раз бывали вынуждены поступить подобным образом. Стыд тому, кто плохо об этом думает», – писал он Роберту об этой связи. В другом письме, отправленном из Парижа, он просит передать Лидбеку «привет от меня и Генриетты» – видимо, другой, теперь уже французской пассии.
Впрочем, не стоит представлять 1873–1875 годы в жизни Альферда Нобеля исключительно годами успеха, поисков любви и общения с парижской богемой. Неприятностей в этот период у него тоже было предостаточно.
У него имелись основания подозревать, что компаньоны в Гамбурге ведут двойную бухгалтерию и скрывают от него часть доходов от продаж динамита. Одновременно немцы предъявляли Нобелю претензии в неблагодарности: они, дескать, его приютили и всячески поддерживали в трудное время, а он, вместо того чтобы сосредоточить производство динамита в Германии, стал создавать им конкурентов по всему миру. Вдобавок Альфред понял, что за его столкновением с полковником Шаффнером стоит гамбургский адвокат Бандман, пообещавший брату в Калифорнии патент на динамит. Дело дошло до того, что Альфред стал приезжать в Гамбург и Крюммель только по необходимости и в эти приезды почти не разговаривал с недавними немецкими друзьями, а в письмах братьям жаловался на их коварство и интриги.
На других предприятиях тоже все было не так уж ладно. Осенью 1874 года грянул сильный взрыв на заводе по производству нитроглицерина в Винтервикене. В результате взрыва был разрушен прессовочный цех, 12 человек погибли, а Аларик Лидбек, пытаясь спасти заводской склад, сильно обжег руку и стал на всю жизнь глухим на одно ухо. Шведские газеты поспешили написать, что, очевидно, на мнимое «послушание» динамита полагаться нельзя и он «еще должен научиться повиноваться воле человека и служить лишь тем целям, которые перед ним ставят».
Затем в начале 1875 года Альфред получил письмо о том, что Джон Дауни, наладивший производство динамита в Шотландии, попал с крайне сильными ожогами в больницу. Как выяснилось, Дауни, находясь в Ирландии, решил ликвидировать партию динамита, на которую поступили жалобы. Для этого он отправился на пустынный берег моря, разжег там костер и стал кидать в него динамитные шашки. В какой-то момент он бросил слишком много сразу и грянул взрыв такой силы, что его швырнуло в море, а затем выяснилось, что у него обожжена бо́льшая часть кожной поверхности тела. Спустя несколько дней Дауни скончался. Безусловно, причиной его смерти была собственная неосторожность, и Альфреду было абсолютно не в чем себя винить, но потеря человека, которого он высоко ценил как агента и считал своим другом, стала для него тяжелым ударом.
Ему было уже 42 года, и он прекрасно сознавал, что даже если Бог, в которого он не верил, дарует ему долголетие, бо́льшая часть жизни уже прожита. Он все еще грезил литературой, старался следить за выходящими новинками, втайне продолжал писать роман «Сестры» и время от времени стихи, но в поэзии он к тому времени разочаровался в рифме и попытался перейти на белый стих. Как-то он решился поделиться этой тайной с некоей англичанкой и послал ей переработанную и дополненную версию «Загадки», сопроводив стихи следующим письмом: «Сдается мне, что я соединил белый стих со всякой ерундой в невероятно скучную мешанину. Если так и есть, будьте так любезны и предайте, пожалуйста, немедленно рукопись огню. Это избавит Вас от лишних хлопот, а меня от необходимости краснеть. Я никоим образом не претендую на то, чтобы называть свои робкие попытки поэзией. Я пишу иногда с единственной целью развеять свою подавленность или улучшить свой английский».
Бо́льшую часть времени он проводил в устроенной в особняке лаборатории или в кабинете, занимаясь деловыми бумагами и ответами на письма, которых с увеличением размаха его деятельности становилось все больше. Были дни, когда он приступал к работе рано утром, а заканчивал поздно вечером, когда огромность его особняка и роскошь обстановки особенно подчеркивали его одиночество. В такие дни он особенно остро чувствовал потребность в создании семьи, в том, чтобы рядом с ним была любящая и все понимающая жена, а в доме звучали детский смех, удары мячом об пол, требовательный плач младенца…
Альфред настойчиво приглашал к себе в гости друзей, устраивал званые ужины, но круг людей, которых он хотел бы видеть у себя дома, был довольно узок, и большинство из них тоже были достаточно заняты, чтобы откликаться на его приглашения. К тому же он чувствовал, что так же, как он остро нуждается в секретаре, который помог бы ему разбираться с деловой перепиской на разных языках, дом нуждается если не в хозяйке, то в домоправительнице, которая бы отвечала за все, что связано с бытом. В идеале все это могло совместиться в одной женщине – секретарь, экономка, компаньонка, а потом, возможно, и супруга.
