Помнишь, мы без устали повторяли вновь и вновь бессмертные строки древнего нашего Деда. Мы смотрели, как мощным потоком вливались они в море и терялись в нем. Любимая моя, какой прекрасной, какой простой и доброй могла бы стать жизнь! Год назад, в тот бессмертный день, я был с тобой, и сердце мое переполняла любовь к последней букашке, а теперь я, тот с самый я – в эпирских горах, с винтовкой в руках, и убиваю людей! Нет, нет, мы еще не имеем права называться людьми.
Мы перестали быть обезьянами, но еще не стали людьми, мы на полпути... И все же мое сердце тает от любви, Марио, и цветет, как миндаль. Оно помнит Гомера и знает, что такое человек и вечность.
2 февраля. Я проснулся – во мне еще цвел миндаль, а кровь ритмично билась, выпевая мелодию, полную радости, печали и тоски по прошлому – это было твое имя, Марио. Оно парило, кружилось и взмывало, словно чайка в море. Ах, если бы у меня было время, время и силы! Переложить эту ритмичную мелодию в слова, в ударные и безударные слоги – в стихи! Ах, если бы нас оставили в покое на сегодняшний день, и я бы взял в руки клочок бумаги и карандаш!
Но труба протрубила тревогу, мы схватили винтовки. Это партизаны высунули нос с Эторахи, где они сколько месяцев сидели, окопавшись, а мы не могли выманить их оттуда. И вот опять надо убивать и гибнуть! Сейчас, когда я тебе пишу, уже ночь; мы вернулись измученные, в крови. Снова погибло немало народу – и у них, и у нас. И ничего мы не добились, ни мы, ни они. Зря пролилась кровь...
Мы читали у Гомера, как шли в бой, как получали раны и испускали дух ахейцы и троянцы – и, читая, испытывали какую-то возвышенную радость: окрылялся ум, ликовало сердце – потому что Великий Творец взял резню и побоище и сделал из них песнь. Словно то были не люди, убивающие друг друга, а облака, не испытывающие боли, облака в человеческом облике, и сражались они, играя, в бессмертном воздухе, и льющаяся кровь была не кровь, а нежные розовые краски заката. В поэзии человек и облако, смерть и бессмертие – одно. Но когда разражается война внизу, на земле, а воин – живой человек с мясом, костьми, волосами и душой, тогда война – ужас и содрогание, любимая! Ты идешь в бой и говоришь: «Я не паду, я сохраню свою человеческую сущность и среди кровавого побоища, я ни к кому не испытываю ненависти, я иду в бой с человеческим сердцем». Но стоит тебе только почувствовать, что жизнь твоя в опасности и тебя хотят убить, как откуда-то, из темной глубины утробы, вырывается что-то жуткое, волосатое, древний предок, скрывавшийся в тебе и о котором ты даже не подозревал. И у тебя уже не человеческое лицо, ты скалишь клыки, как горилла, а мозг превращается в окровавленный клок шерсти. И ты орешь: «Вперед! Давай, ребята! Бей их!». И крик этот, вырывающийся из твоего рта, не твой; не может быть твоим это не крик человека, даже не полуобезьяны (она давно в ужасе бежала), это крик того, кто вырвался из тебя, не древнего отца даже, а деда –гориллы.
