Иногда мной овладевает желание покончить с собой, чтобы спасти в себе человека и убежать от зверя… Но в моей жизни есть ты, и я терплю. «Держись, говорю; я себе, наступит же когда-нибудь конец братоубийству. Я сорву с себя гориллью шкуру: хаки, солдатские ботинки, винтовку – и снова возьму тебя за руку, Марио, и снова мы отправимся в Суний и будем там, счастливые, читать бессмертные стихи Гомера».
11 февраля. Сегодня целый день идет снег. Жгучий мороз, мы заледенели, а дров, чтобы согреться, нет. А ночью партизаны не дают нам сомкнуть глас. И так каждую ночь. С ужасом видим мы, что встает день, с ужасом видим, что опускается ночь. Ни днем, ни ночью не выпускаем мы из рук винтовок. Глаза и уши в постоянном напряжении: чуть прокатится где камень, или шевельнется зверь, как мы уже выскакиваем и палим в темноту. От постоянного недосыпания и ужаса мы еле стоим на ногах. И хоть бы мы верили при этом, что воюем за великую идею...
А капитан наш суров, угрюм от природы, вечно зол. Висит над ним мрачный рок, ненавидит его и толкает в пропасть на гибель. Капитан это чувствует и сам, пытается противиться, но не может и идет с проклятиями в невидимую пропасть. Мне кажется, что наш капитан – герой древней трагедии, и я смотрю на него со страхом и жалостью – так, как смотрим мы на Агамемнона, входящего в ванну, или на Эдипа, когда тот, ослепленный роком, пытается узнать правду.
А в последние дни он уже не человек, а зверь. Недавно от него сбежала жена и ушла в горы к партизанам. Она приехала на Рождество из Янины. Что это была за женщина – чудо. Так нам показалось в этой глухой дыре. Словно была ночь, и вдруг рассвело. Нам, давно не видевшим ни одной настоящей женщины, затерянным в горах, измученным бессонницей, грязным, небритым, эта женщина показалась сказочной нереидой: белокурая, стройная, как тростинка, с ямочками на щеках, с легкой походкой; а сверх того и запах –пудры и лаванды, которым обдавало нас, когда она проходила мимо.
Впервые в те дни увидели мы, что капитан наш смеется и смотрит на нас, словно и мы люди. У него изменилось лицо, он каждый день брился, лучше одевался; сапоги блестели, как зеркало. У него изменились и голос, и походка. Но мы никогда не видели, чтобы смеялась его жена; с каждым днем лицо ее все мрачнело, и когда взгляд ее падал на нас, он был сумрачен, холоден, полон ненависти. И однажды ночью она открыла дверь и ушла в горы.
Косолапый плут Стратис принес нам эту новость, заходясь от смеха. Он вошел, напевая песенку, прошелся по казарме, насвистывая: «Улетела моя птичка, улетела. Улетела – больше не вернется». «Мы погибли, – пробормотал мой друг Васос. – Теперь он нас не оставит в покое, пока всех нас не перебьют. Война день и ночь!». Он замолчал задумавшись, а потом повернулся ко мне и шепнул тихо-тихо, чтобы никто не слышал: «Слушай, Леонидас, меня не волнует, убьют меня или нет, клянусь тебе, не волнует. Мне бы знать: ради чего убьют? А я не знаю. Ты знаешь?» Откуда мне знать? Что ему ответить, любимая? Ведь это самая большая пытка.
12 февраля. На рассвете тревога. Мы оцепили деревню, чтобы никто не убежал. Приказ взять всех, у кого есть родственники в партизанах: родителей, братьев, жен – и бросить их за колючую проволоку, в глубокую яму за деревней. И вот рано утром мы пошли по домам, стали хватать старух, стариков, женщин. Плач поднялся над деревней. Они цеплялись за двери, за окна, за срубы колодцев, так что нельзя было оторвать. Мы били их по рукам прикладами, рвали рубахи и пиджаки, оттаскивая их, ранили нескольких, пока наконец не удалось выстроить их в ряд и загнать в яму. Вначале сердце у меня сжималось и к горлу подступали рыдания: не мог я видеть несправедливость, не мог слышать их плач. Старухи-матери смотрели на меня с ненавистью, поднимали руки к небу и проклинали. Я тащил их, а мне хотелось припасть к их иссохшей груди и зарыдать вместе с ними.
– Что мы сделали? Почему нас бросают за проволоку? В чем наша вина? – кричали они.
– Ни в чем, ни в чем, – отвечал я им. – Нет вашей вины. Пойдем.
Но мало-помалу (что ж это за грязное и опасное животное, что зовется человеком?) я рассвирепел. Изображая притворную ярость, я, вопреки своей воле, в самом деле разъярился: в бешенстве стал бить прикладом по рукам, судорожно цеплявшимся за двери, стал оттаскивать женщин за волосы, топтать детей тяжелыми ботинками...
