– Прошли, прошли те годы... – простонал он. – Где теперь тот священник, что мчался на крыльях ангельских и где ни остановится, там воскресал Христос? Где те христиане, что целовались и целовались с горящими свечами в руках? Прошли, прошли те годы... Теперь убивают, убивают и гибнут...
Сказал так – и вдруг ноги у него отяжелели. Устал. Он дошел до середины склона, к часовне Предтечи, и остановился. Посмотрел на развалины. Рот наполнился горечью. Несколько дней тому назад прошли здесь бои, сцепились красные и черные, готовые друг другу глаза выдрать. Упали бомбы на часовню, обрушилась крыша, раскололись и рухнули стены, повисли в воздухе древние византийские иконы.
Он перешагнул груду камней и рухнувших балок, вошел внутрь, снял скуфью, низко, поклонился в воздух. Стенная роспись в алтарной нише – Христос и Дева Мария во весь рост – осыпалась и лежала на жертвеннике грудой краски и известки. Только одна стена, на которой был изображен Предтеча, – с желтой, костлявой шеей, с курчавой бородой, в овчине, с тонкими изможденными ногами, еще стояла. Но бомба ударила и в сурового пророка, разворотила ему живот, и открылись внутренности: известка, камни и земля. Подует легкий ветерок, закрапает дождик – и все это обрушится, и останутся лишь стопы ног да кусок Иордан-реки. Два убогих деревянных паникадила еще дымились, но старый золоченый иконостас с резными виноградными лозами превратился в уголь.
Отец Янарос не сводил глаз с Предтечи со вспоротым животом, и гнев овладел им.
– Уйду-ка я, – проговорил он, – уйду от греха подальше – от хулы на Бога. Нет сил терпеть. Ты всемогущ, Господи, Ты терпишь, а я – нет!
Страшное богохульство чуть не сорвалось с языка, и он торопливо повернулся, шагнул через камни и деревянные обломки, выскочил наружу. Обошел вокруг часовни. У стоявшей еще северной стены остановился, разглядел на ней крупные капли запекшейся крови. Подошел поближе: кровь и обрывки женских кос, там и сям стена забрызгана мозгом. Глаза отца Яиароса застлались слезами. Он сердито вытер их тяжелой ладонью, сдерживая рыдания, но не смог отвести глаз от стены.
Он сам исповедовал их в этой часовенке – позавчера только – и причастил. Оробело на миг его сердце, и хотел было он уйти. Но устыдился и остался – посмотреть, как они умрут. Их было семеро: три старухи и четыре девушки. Говорят, один монах со Святой горы донес, что они помогают партизанам. Их схватили ночью, когда они шли в горы с полными котомками сыра, хлеба, толстых носков и шерстяных фуфаек – связали их для партизан тайком, зимними ночами.
Их выстроили вдоль стены, семь винтовок нацелились в них. Командовал расстрелом сержант Митрос, добрый, сердечный румелиот. Он был человек спокойный, добродушный; любил вкусно поесть и выпить. Всегда у него на уме была только его женушка да сын-младенец — далеко отсюда, в маленькой деревушке близ Карпенисиона. Но в тот день он был другим: рот перекошен, глаза налиты кровью. Ему дали убить семь женщин, и в голове у него помутилось. Но сердце, должно быть, возмущалось, протестовало – и он орал, свирепствовал, чтобы заглушить его крик, чтобы не слышать.
Он повернулся к семи женщинам, выстроенным вдоль стены, крикнул и – отец Янарос содрогнулся. Это был не его голос, это древний волосатый зверь проснулся и рычал в груди добряка-румелиота.
– Эй, вы, суки большевички! Ну-ка, быстро! Хотите что-нибудь сказать?
– Нет! Нет! Нет! – ответили первыми три старухи.
Четвертая, девушка лет восемнадцати, Хрисула, учительница из Прастовы, вскинула голову, волосы ее рассыпались, закрыли голую окровавленную спину, исполосованную плетьми.
– Я хочу сказать.
– Говори, шлюха!
– Да здравствует Греция!
И в тот же миг все семеро запели: «Из костей святых воспрянув».
И не успели допеть Гимн.
– Огонь! – заорал сержант. Брызнули кровь и мозги и заляпали стену.
Священник перекрестился, подошел к стене и коснулся губами запекшихся сгустков.
– Я не спрашиваю, – бормотал он, – не спрашиваю, кто прав, кто виноват. Не знаю. Все перепуталось в голове, стар стал. Но сердце вопиет во мне, кричит: когда-нибудь здесь, на этих развалинах храма Предтечи воздвигнут новый храм – семи женам Предтечам!
Он постоял в задумчивости, затем нагнулся, поднял с земли кусок угля, вошел внутрь.
– Я напишу, – сказал он, – их имена на стене.
И стал писать на оштукатуренной стене рядом с Предтече– большими заглавными буквами: ПЕЛАГИЯ, ФРОСО, АРЕТИ, ХРИСУЛА, КАТЕРИНА, МАРФА, ДЕСПИНИО.
– Что тут у тебя за каракули на стене, отец? Поминание?
Подскочил священник, оторопев, оторвался от святой беседы с семью женами Предтечами, обернулся: перед ним стояла рослая женщина, одетая монахиней, дородная: брови дугой, густые белокурые волосы выбиваются крутыми завитками из-под черной бархатной скуфейки, В лунном свете блестели ее глаза и отливали голубым, зеленым, желтым – как у тигрицы, Отец Янарос сдвинул брови, узнав ее.
– Что тебе здесь надо, капитанша? Куда направилась?
– В горы. А ты не знал, отец? Я разношу письма и приказы товарищам.
Она шагнула к нему, голос насмешливо зазвенел:
– Благословишь, отец?
