Священник резко вскинул руку, поднял, опустил, гневно рубанул воздух.
– Всем вам мое благословение и проклятие, всем – правым и левым! Ты что бросила, бесстыжая, дом и мужа? Какой бес в тебя вселился?
Женщина расхохоталась.
– Ты называешь это бесом, а я – свободой.
– Свобода без чести и добродетели – от лукавого. Свобода бросить мужа, жечь деревни, убивать? Не понимаю.
– Стар ты стал, отец Янарос, стар! Мир идет вперед, обогнал тебя, вот и не можешь понять. Нет у меня времени на разговоры, у нас работа, отец. Прощай!
Женщина захохотала и пошла в гору, перепрыгивая с камня на камень. Остановилась на минуту, сняла скуфью, вытерла пот, волосы рассыпались по спине.
– Эй, отец Янарос, уступай дорогу, пришел наш черед! – крикнула она и снова двинулась в путь.
Отец Янарос смотрел, как она взбирается на вершину, как легко прыгает с камня на камень, как исчезает из виду. На миг забылся. «Какая сила, – пробормотал он, – сколько жизни, молодости. Что ж я лезу и требую от такого тела добродетели и целомудрия? Пусть сначала перебесится, пусть наестся до отвала яств мира. Когда объестся, когда рот наполнится горечью и прахом, вот тогда и придет к ней – на развалины – и честь, и добродетель!»
Пришел ему на ум тот день, в прошлом году, когда приехала эта женщина к своему мужу-капитану в Кастелос. Какая она была радостная! Как они целовались на глазах у всей деревни, вышедшей ее встречать! Подхватил капитан ее на руки, дикие глаза его смягчились наполнились слезами. Прошло два месяца, три месяца. А однажды ночью капитан, вернувшись из боя, нашел дом пустым. Жена от него ушла, ушла в горы к партизанам. Значит многое увидели ее глаза, много крови, убийств и обид. Не вынесла больше, ушла. На столе оставила клочок бумаги: «Не могу больше с тобой жить, ухожу», – а внизу приписка: «Перестань убивать из мести безоружных и безвинных, как ты это делаешь. Будь мужчиной».
Капитан прочитал записку, перечитал еще раз. Не проронил ни звука, только закусил губы и дрожал всем телом. Была ночь, он хотел выйти из дому, но споткнулся, упал и ударился о порог. Он не почувствовал боли, не стал вставать, а сел, прислонившись к стене, и зажег сигарету. Январь, пронизывающий холод, двор завален снегом, а он весь горел. Он ни о чем не думал, зажигал сигарету за сигаретой; высоко задрав голову, смотрел невидящими глазами в небо. Когда. утром пришел сержант Митрос и нашел капитана, тот крепко спал, привалившись к двери, а с усов у него свисали толстые сосульки. Открыл глаза капитан, ничего не сказал, оттолкнул сержанта, протянувшего ему руку помочь подняться, и направился в церковь. Запер за собой дверь, зажег свечу. Сержант прильнул глазом к замочной скважине: боялся, что тот убьет себя, потому и пошел следом. Капитан, вставив свечу в паникадило перед иконой Богородицы, долго-долго смотрел на нее, пока глаза не застлались слезами, а затем рванулся, дунул и погасил свечу. «Нет у меня больше жены, Пречистая, – вскрикнул он, – Свечечкой зажженной была она и погасла». С того дня он не разжимал губ, лицо его почернело. Душа стала желчью, глаза налились кровью. Одна-единственная надежда осталась у него – смерть. И бросался он в бой в первых рядах, с непокрытой головой, во весь рост. Но снова возвращался в Кастелос – целый и невредимый, в полном отчаянии.
Когда, наконец, исчезла из виду капитанша, воздел отец Янарос руки к небу.
– Да прострет Господь руку Свою, – пробормотал он, – на добрых и злых, на честных и бесчестных – мы всего лишь люди: глупые и несчастные – и да простит нас. Мы не знаем, что с нами творится, не знаем, как часто сатана принимает облик Божий, чтобы соблазнить нас. Прах и слезы наши глаза. Глина. Могут ли они разглядеть? Возьми губку, Господи, возьми губку и омой нас!
Сказал – и стало легче. Словно уже взял в руку Господь губку и стал вытирать грехи людские.
Отец Янарос повернулся к семи именам, написанным углем на стене, и снова двинулся вверх. Он подходил уже к вершине Эторахи: вырастали костры, горевшие в партизанском лагере, отчетливо слышались голоса и смех. А луна уже скользила с вершины небосвода, спускалась вниз.
Все резче, все отчетливее звучали голоса партизан. Отец Янарос уже различал тени: они быстро двигались взад и вперед перед костром, будто в пляске. Сердце у старика снова взбунтовалось, заколотилось в груди, спрашивая: «Надо? Или не надо? Верно ли? Приведет ли к спасению то решение, что он принял?» Бог дал ему свободу выбирать, и он выбрал. Он был уверен, когда выбирал, что это верный путь. Но теперь – когда цель была близка, у него стали подгибаться колени. Новые голоса заговорили в нем: «Тебя обманут. Смотри, отец Янарос, будь начеку, обманут тебя. Как ты можешь полагаться – на людей, не верящих в Бога?»
