Хотя думал, меня размажет напрочь. Кабину едва задело, но всё равно досталось. Боли не было. Но главное — я успел, это всё было не напрасно.
— Не ссыте, Андрей Валерьич, — довольное лицо Харитонова появилось надо мной. — Довезу.
— Куда? — спросил я одними губами.
— Куда вам надо, туда и довезу. Куда вам нужно?
— Домой, — прохрипел я.
А куда мне надо? Много где был, но вот всегда в последние годы думал, что не надо было отсюда уезжать. Может, и собрались бы мы все вместе, и что-нибудь бы получилось.
Глаза закрылись, и слышать что-то перестал. Как и чувствовать, только мысли остались.
Ну, хоть кому-то помог напоследок, смогу на том свете в глаза пацанам посмотреть. Увидят, что ушёл достойно, стыдиться за меня не надо.
Всё-таки надо было тогда остаться, не уезжать из города. Одни же мы были, всем вместе тогда надо было прорываться, мы же как братья были. Может, и не было бы тогда того взрыва. Ведь я же знаю, из-за кого это произошло…
Только нафига Харитонов музыку включил? Весело ему? Не до неё мне сейчас. Ещё и играла та самая песня, которую он включал раньше.
— И мы пройдём опасный путь через туман, — пел Юрий Хой из «Сектора Газа».
Машина остановилась, меня качнуло.
— Приехали, вылезай, — сказал Харитонов. — С тебя десять тысяч.
— Сколько? — чисто на удивлении вырвалось из меня.
Я открыл глаза и посмотрел на водителя. Это не Харитонов, это совсем какой-то молодой парень, весёлый и улыбающийся, с прилизанными волосами, завязанными сзади в хвост, и с большим горбатым носом. Он смотрел на меня.
— Я тебя в такую даль привёз, братан, а ты бабки жалеешь. Плати давай!
— А ты кто? — спросил я с недоумением. — Где Харитонов?
— Я и есть он, — он засмеялся. — Ты мне зубы-то не заговаривай. Людей обманывать — грех. Я и так мало беру, по совести. В такую даль привёз, а ты так и не заплатил.
Я полез во внутренний карман, достал старый потёртый кошелёк, а из него смятую купюру. Пятьдесят тысяч? Это что за такая деньга? Вернее, это очень старая купюра, я таких лет, наверное, двадцать пять не видел или все тридцать.
Таксист схватил купюру, поплевал на пальцы и отсчитал мне сдачу. И выдал мне сдачу такой же древностью: четыре потёртые купюры по десять тысяч, но отличающиеся от привычных десяти рублей только лишними нулями.
Я убрал сдачу. В кошельке ещё была купюра в сто тысяч рублей и ещё карманный календарик за 1996 год. 16 ноября обведено несколько раз. Я же в тот день уехал на вахту почти без денег. Это пацаны помогли, чтобы я не загнулся от голода по пути.
— Ну, бывай, Андрюха, — Харитонов махнул рукой. — Удачи.
Я вылез из совершенно новенькой вишнёвой «девятки», и она уехала.
А я охренел.
Это вокзал Тихоборска. Тот самый, из которого я когда-то уехал. Ещё целый, не сгоревший, каким я его помнил — невысокое массивное здание, покрытое облупленной жёлтой краской, с большими окнами, за которыми тускло горел свет.
Над широкой входной дверью торчала старая мозаика с паровозом, но половина плиток уже отвалилась, другая совсем выцвела. Двери с пружинами, они громко хлопали, когда кто-то проходил через них и не придерживал. Диктор что-то говорила через хрипящий громкоговоритель, но ни одного слова разобрать невозможно.
— Тучи, тучи, а тучи как люди, — завывало где-то рядом.
— Ой, мама, ой, — играло из «девятки» подальше. — Поздно идти домой.
Площадь перед вокзалом та же самая, как я помнил: всё те же ямы на асфальте, киоск «Союзпечати» и другой, с пивом и сигаретами, чуть дальше стояли припаркованные такси — «Волга», «шестёрки», пара новеньких «девяток». У «Волги» на крыше шашки такси, остальные — обычные бомбилы. Дальше стоял старый автобус «ПАЗ», который раньше возил людей в посёлок, рядом с ним курили мутного вида парни.
Падал лёгкий снег, холодно, изо рта шёл пар. Это зима или ещё осень? На мне лёгкая куртка из кожзама. Из кожи молодого дерматина, вдруг вспомнилась старая шутка. Шапки вообще нет, уши сразу начали мёрзнуть. В руке китайская рисовая сумка, за плечом — солдатский вещмешок, тяжёлый, так и норовил сползти, приходилось поправлять.
Мимо прошла бабушка с сумкой, из которой приятно пахло жареными пирожками. На вокзал она бежит, продать, скоро же поезд подойдёт, пассажиры захотят поесть горячего. Я же у неё тогда купил пирожок с ливером… ох, лучше бы я этого не делал.
Кто-то прошёл мимо с тяжёлой сумкой, кто-то с пакетом, в котором брякали бутылки. Темнеет, народ торопится уехать. А я стоял напротив вокзала, как столб, и пытался понять, где я.
Или… когда?
Я оглядел себя. На ногах тупоносые ботинки, выше чёрные джинсы, толстые, для зимы. Руки молодые, сам я худой, как когда-то, без брюшка. В отражении стекла киоска вижу самого себя, каким был тридцать лет назад — ещё молодой пацан двадцати лет с небольшим. Странное ощущение, будто разглядываешь старую фотку, но живую.
Это очередное воспоминание, только ещё более реалистичное? Или просто предсмертные видения?
Раздался резкий свист позади. Я услышал, как кто-то быстро шёл ко мне по выпавшему снегу.
— Э, Старый! — голос очень громкий. — Ты чё тут стоишь?
— Да потише, — сказал кто-то другой. — Спалят ещё.
