— А? А, ну я и играть-то не умел, — он взял свои расписки, но не убрал, а смотрел на них с лёгкой улыбкой, будто вспоминая другие времена.
— Ты-то не умел? Да кто бы говорил, — Руслан убрал свои в карман. — Самый первый шулер на деревне. Но вообще, я уж забыл про них. И ты сохранил.
— Кстати, я вспомнил Моржова, про которого Шустрый говорил, — сказал я. — Фамилию спутал, а вот его самого я хорошо помню.
— Вот, я же говорю, — закивал Шустрый. — Меня-то он сразу узнал, и тебя тоже вспомнит.
— У него вот, — я положил руку на тетрадь, — пара расписок есть, мы с ним в госпитале как-то после отбоя поиграли несколько раз. Вспомним, контакт будет проще наладить. Знал бы тогда, что вы с ним пересекались, больше бы общих тем было. И тогда ещё он был, помните, когда Аверин ещё жив был. Помогали они нам выйти.
— Когда? — спросил Шустрый.
— Ну, помнишь, тогда колонна десантуры мимо проезжала? Сначала хотели дальше ехать, а потом передумали. И там как раз Моржов погрузкой раненых командовал.
— Точно! — Боря аж соскочил с места. — Он это был! А я даже не помню. Совсем не до этого было. Надо проставиться, он же того майора-то, видать, уболтал. И остальные, значит, там были. Подарок, может, купить?
— Кстати говоря, о деньгах, — Царевич подсел ко мне ближе и что-то протянул под столом. — Мой вклад в общее дело.
— Это общее дело, но не значит, что всё своё надо отдавать, — сказал я.
Он мне сунул пачку шершавых купюр, тонкую, но тем не менее денег там было достаточно. Тут тысячи полторы долларов. Явно больше, чем он получает на железной дороге.
— Ничего-ничего, — Руслан оживился. — Мне вот понравилась идея… что вот все заняты там будем. Как там, но чтобы спокойно. И вот, мой посильный вклад.
— К отчиму ходил? — спросил Шустрый, разглядев, что он передал.
— Ну а что такого? — он посмотрел на него в ответ. — Сам понимаешь — бабки нужны. Вот и пусть профинансирует со своей деятельности. Будет справедливо после того, что было.
— Он же тебе не просто так отдал, — сказал я.
— Мне, а не на фирму, — упрямо сказал Царевич. — Чтобы потом проблем не было, если что не срастётся. Да я и не объяснял для чего, просто сказал, что в дело, для меня. Под залог батиной машины, если что. Я-то всё равно верну потом.
— Отдадим, — поправил я. — Рассчитаемся за тебя, не боись, Руся, доходы будут. Тачку отдавать не придётся.
Это он крепко загорелся, раз даже пришёл к отчиму, которого, мягко говоря, избегал. Но ради других он через себя переступал.
— Лишь бы выгорело, — с волнением сказал Шопен. — А то ещё немного, и придётся ходить, опять бутылки собирать и сдавать.
— С работой туго, — согласился Шустрый. — Уже все ноги стёр, пока по разным конторам ходил. Никуда не берут. О, уже пора, — он посмотрел на часы, висящие на стене. — Девять часов. Моржов должен явиться, сто пудов.
— Погнали, — сказал я.
Вообще, мы собрались не для того, чтобы всей толпой идти в милицию. Сначала я хотел поговорить с Моржовым, чтобы понять, сможет ли он нам подсказать что-то дельное. Туда мы пошли вдвоём с Шустрым.
После этого мы сообща хотели прогуляться по городу, прикинуть, где будет помещение, а заодно — пообщаться с афганцами, которые держат компьютерный магазин. Но пока не озвучивать что нужно, а просто уточнить цены, чтобы знать, плюс-минус, сколько потребуется для старта. Ну и убедиться, что у них так и нет ко мне вопросов по той старой истории.
Интернета под рукой нет, как и компа, поэтому всё надо или узнавать самому, или выискивать в газетах и спрашивать. По старинке, короче.
В ГОВД попасть оказалось легко — двери открыты, нет даже вертушки, заходи кто хочет. Разве что толстый усатый мужик в милицейской рубашке, сидящий за стеклянным окошком с надписью «Дежурная часть» с недоумением посмотрел на нас, когда мы прошли мимо.
— В 204-й, — уверенно сказал Шустрый, и дежурный тут же потерял к нам интерес.
Здание милиции внутри выглядело не ахти: тут и стены требовали побелки, и штукатурка на углах осыпалась, и линолеум давно протёрт насквозь во многих местах, и видно грязный бетон.
Свет тусклый, будто никто и никогда не вытирал пыль с лампочек, а на лестнице так вообще была полная темнота. Прокурено, но в 90-е курить в кабинетах не запрещали, да вполне могли выпить в рабочее время, на это смотрели сквозь пальцы.
В 204-м кабинете на втором этаже знакомых не оказалось. Там стояло четыре стола, заваленных бумагой. За одним, где была серая пишущая машинка, сидел мрачный мужик в джинсовой куртке, а к ободранной трубе отопления был прикован какой-то алкаш с разбитым носом. Пьяный мотал головой, будто постоянно засыпал.
На стену на металлические кнопки были прилеплены какие-то листы с записями, графики, один календарь с голой женщиной, один с Жириновским, всё висело без всякой системы. За спиной опера стоял выкрашенный в белый стальной сейф с кактусом на нём. Стены отделаны деревянными панелями, но они уже потемнели от старости.
— Не спать! — рявкнул опер и продолжил что-то набивать на широкой писчей машинке одним пальцем.
Алкаш вздрогнул и открыл глаза. Опер продолжил печатать.
