— Моржов на месте? — спросил я.
— В красном уголке посмотри, — не глядя на нас, сказал мент и рявкнул пьяному: — Не спать!
Красный уголок был недалеко, и больше он напоминал склад, куда стащили всё ненужное: сломанные столы, шкафы-пеналы, лавки, стулья, стоящие друг на друге, пачки бумаг и картонных дел, связанные бечёвкой, газеты, журналы, плакаты про советскую милицию и откуда-то здесь взявшееся пианино. В углу из-за потёртого шкафа, накрытого красным флагом, выглядывал большой белый бюст Ленина, который будто укоризненно смотрел на этот бардак.
В красном уголке было два человека. Одному лет двадцать, молоденький пацан, совсем щуплый, как Шопен. На скуле у него ссадина, губа разбита, но уже заживала.
Второй постарше, крепкий широкоплечий парень в рубашке, стриженный под машинку почти под ноль. Он и в госпитале казался широким, а сейчас будто ещё сильнее вымахал и расширился.
— Ну ты если чё, — по-свойски говорил старший, — дай ему в рыло. А если не дойдёт, то… о, здорово, Борька, — он заметил Шустрого, — там твой тёзка, говорят, чёт не скопытился недавно. Слыхал?
— Сердечко пошаливает, — философски заметил Шустрый. — Тяжело ему.
— А кому сейчас легко? — Моржов пожал плечами, а потом его взгляд скользнул по мне. Лицо прояснилось, губы расплылись в широкой улыбке. — О, так вот про кого он говорил. Андрюха! А я думаю — что за Старый?
— Здорово, Василий! — я поднял руку в знак приветствия. — А я тут вспоминал тебя вчера, с Дашкой, медсестрой нашей. Помнишь её?
— Она тоже сюда приехала? — Моржов обрадовался ещё больше. — Ща, пацаны, закончу, — он повернулся к тощему. — Слушай, Игорёк, дай ему просто в хавальник сразу, как полезет. А если чё — меня подтянешь. Он меня ссыт. Они там все только на словах дерзкие, а как по чушке получат, так сразу съезжают.
— Понял, — робко промычал тощий.
— Не ссы, косой, будет день другой, — «подбодрил» парня Моржов.
— Я в сортир, — объявил Шустрый. — Тут Старый с тобой побазарить хотел, насчёт… сам знаешь чего.
— А чё не побазарить? — мент развёл руки в стороны.
Тощий ушёл, Шустрый тоже, ну а мы с Моржовым остались наедине.
— Ну что, товарищ лейтенант, — я шагнул к нему. — Как мирная жизнь на гражданке складывается?
— Завязывай, Андрюха, ты меня на три года всего младше, — он крепко стиснул мне руку. — Там я был летёхой, а ты простым бойцом, но по факту — два пацана напуганных.
Друзьями мы не были, да и как это возможно? Мы там буквально неделю находились в одно время, причём в разных палатах. Тем более, он лейтенант, офицер. Но иногда разговаривали, и в картишки перекидывались, когда никто не видел. Земляки же, когда не надо было соблюдать субординацию, мы общались на равных.
Просто я знаю, что он пытался подкатывать к Даше, поэтому и крутился рядом с ней на нашем этаже, ну и я был поблизости, чтобы ничего у него не вышло. Вот и пересекались.
В итоге, ничего у него и не вышло. Впрочем, злобу он не затаил, так что мы расстались мирно, без всяких проблем. Но в памяти почему-то упрямо засело на все эти годы, что он Васильев, а не Моржов.
Ну а когда виделись во второй раз, там было не до разговоров.
— Вот смотри, парню двадцать лет, — Моржов показал на дверь. — Там какая-то банда дворовая ему прохода не даёт, так и лезут, бабки тянут. Сначала думаю, ну пацан, чего с него взять, не всем же драться уметь? А сейчас думаю: так и тебе сейчас двадцать, а тогда, — он выделил это интонацией и продолжил с грустью в голосе, — всем пацанам по восемнадцать было, и все обычные, никто там крутым Уокером не был до этого. Ровесники с ним… вот только он теперь совсем другой, робкий. И вот, сейчас его гопники задрочили, и мне — разбираться, потому что работа теперь такая… Не понимаю я эту жизнь, короче.
— А кто понимает, Васька? Лучше посмотри, что я вчера нашёл.
Я сунул ему расписки, и он заржал, глядя на свой кривой почерк с обещаниями выплатить большие суммы денег на гражданке.
— Ничего себе, я встрял на бабки, — он засмеялся.
— Да, это так, на память держи. Слушай, — я стал серьёзнее. — Знаешь же, зачем я пришёл?
— Про следака этого расспросить? — догадался он.
— Слушай, подскажи, что конкретно у него есть?
— Да так-то я не работаю с ним, — пробурчал Моржов. — С ним сейчас опера-тяжи работают, кто убийствами и износами занимается, — он вдруг громогласно засмеялся. — В смысле, расследуют, а не делают.
— Ты же здесь, один из них, — напомнил я. — А этот Ерёмин на нас хочет палку срубить или прославиться, мол, раскрыл военное преступление. И вот на нас взъелся. Чё, не знаешь, как это делается?
— Ну слушай, — он присел на скрипнувший стул. — Не просто это будет. А то знаю я их, ради галочки и повышения чего оттуда только не откопают. А там святых не было, на каждого нарыть можно всякого или придумать, лишь бы правдоподобно, кто нам поверит-то? Тебе бы адвоката, и лишний раз помалкивать. Я просто предупредил, чтобы полегче отбиваться было.
