А законы жизненной реальности – особенно в «везучие» моменты жизни – таковы, что незапланированные деньги люди тратят чрезвычайно быстро. Настолько быстро, что заметить этого не успевают. Аппетит приходит во время еды. Счастливчик засветится. Не сразу, но засветится. Вот тогда-то начнется самое смешное. Ментам не нравятся «висящие» дела. Менты вышибут из мужика явку с повинной. И расскажет он им даже то, как пистолет покупал на базаре у какого-то гражданина кавказской национальности. И в протоколы упоминание о настоящем киллере никак не попадет. Этого ментам не надо. Тем более что мужик настоящего киллера и не видел, потому и выжил. Он вышел на улицу уже после того, как Сохатый отъехал, и только теоретически может предположить, что совершивший этот тройной расстрел неторопливо уехал на том неказистом, ободранном и кашляющем «Запорожце». Сам «Запорожец» найдут не скоро. Дым Дымыч загнал автомобиль во двор большого дома и рачительно поставил под деревьями – чтобы на солнце не перегревался. Так ставят свои машины хозяева, но угонщики так автомобили не бросают. Тем более киллеры.
Да… Теперь Седой не сможет больше стучать на самого Сохатого. Конечно, печально, что не удалось побеседовать с ним тет-а-тет. Неплохо было бы кое-что конкретное услышать. Например, кто из окружения Хавьера постукивает. Но беседовать под стволами охраны достаточно трудно.
Все прошло хорошо, удачно сложились обстоятельства, которые он сам, кстати, создал довольно искусно. Однако неприятное чувство Сохатого не покидало.
Неприятно было и другое – уже когда все осталось позади, добираться до дома своим ходом. Психологически это оказалось трудным. Создавалось впечатление, что у тебя грязные руки. Выступивший на лбу от трамвайной духоты пот тоже казался грязным. Да еще, как назло, народу в трамвае много. Сохатый отметил про себя, что стареет – иначе какое объяснение можно подобрать подступившим ощущениям? Раньше он не обратил бы внимания на такие пустяки. Просто он привык после каждого выполненного заказа принимать душ и смывать все неприятности. Сейчас до душа предстояло добираться долго, и он пожинал плоды привычки. И в этот день, пока трясся в трамвае и молча выносил толчки пробивающихся к выходу, как к спасению, старушек с большими сумками, устал психически, как после допроса с побоями в ментовке.
Вообще, сработав так быстро на голой, как лысина Хавьера, импровизации, без всякой предварительной подготовки и просчитывания вариантов, он мог многое упустить, не заметить. И это вызывало раздражение.
Дома Дым Дымыч стоял под душем чуть не целый час. И не смотрел в запотевшие зеркала. Он шаг за шагом вспоминал сегодняшний день. С трудом почему-то вспоминал, но, кажется, вспомнил все. Если не считать дурацкой стычки с прибалтами, то вроде бы не на чем его подцепить. И все равно на душе было неспокойно, словно он совершил где-то ошибку. Но ошибка эта не поддавалась сейчас анализу.
Должно быть, именно от этого ощущения он впервые за последние годы почувствовал психическую усталость. Где-то и когда-то он слышал строительный термин – понятие усталости металла. И знал, что после усталости металл не имеет способности восстанавливаться. И сам он, казалось, уже не способен к восстановлению в прежних своих боевых кондициях. Тем более что всегда считал себя железным.
«Не способен? Ерунда… – сказал он себе. – Сколько раз было тогда еще, в войну… Казалось, сдохнуть хочешь… А идешь через силу… Придешь… Упадешь… И все… И думаешь, что мир вокруг кончился… И никогда ничего больше не будет… А потом снова…»
Выспаться надо… Выспаться – и все само собой образуется. И голова станет легче соображать. Все разложится по полочкам, все систематизируется. Тем более что половину ночи просидел на диване в раздумьях, а встал очень рано, раньше самых бессонных собачников.
Днем стало уже жарко. Только самое начало лета – первые числа – а такое пекло. Что же потом будет? Открытая балконная дверь приносила с улицы раскаленный солнцем воздух, крики играющих детей и запах битума от недалекого котла – строители ремонтировали в соседнем доме кровлю. Если дверь закрыть, то в квартире встанет влажная и потная духота. Это еще хуже.
Дым Дымыч лег отдохнуть. Но пришла лишь полудрема. Беспокойная, похожая на похмельную. Когда засыпаешь лишь на какие-то секунды. И за эти секунды успеваешь увидеть сны, которые только расшатывают нервную систему. К тому же стала донимать жара – он даже под простыней вспотел.
Зазвонил телефон.
– Слушаю, – быстро произнес Сохатый, схватив трубку.
– Это я… – раздался в трубке голос Фени. Очень неуверенно сказала. Так, словно ожидала, что Дым Дымыч разговаривать не пожелает. – Я тебе не мешаю? Не отрываю ни от чего?
– А… Как дела? – Он и в самом деле не знал, о чем с ней сейчас говорить. О своем состоянии он не мог ей рассказать. Не та это женщина. Все можно было рассказать лишь танцовщице из слоновой кости. Она молча все поймет. Но перед ней Дым Дымыч хотел выглядеть совсем другим человеком. И никогда не делился со статуэткой своими горестями.
– Завтра моего хоронят…
