Браво-брависсимо полностью

КАПА. Что больные? Профессор только что закончил девятую операцию. Ты в себе?

ТЁМА. Я-то в себе, а вот ты… У тебя есть своя комната

ВОЙНО. Настоящий доктор должен уверенно чувствовать себя в нескольких смежных отделах медицины. Тогда только он может быть хорошим диагностом.

ТЁМА. Это вы к чему, профессор? Договаривайте.

ВОЙНО. Плохой я доктор, Тёма. Никак не могу поставить тебе точный диагноз.

Дом Войно.

АННА (говорит задыхаясь). ВалЕ… ВалентИн! Валюша! Я тебя умоляю. Ты играешь с огнём. Тебя расстреляют или посадят. Детей отправят в детские дома, они могут потерять связь друг с другом. Неужели борьба с большевиками для тебя дороже? В таком случае, ты тоже фанатик.

ОШАНИН. Все снимают с себя кресты, а ты надел. Церковники бреют бороды, а ты отрастил. Не понимаю, чье сопротивление ты хочешь возглавить. Для нашего народа религия – всего лишь соблюдение церковных обрядов и традиций. Никак не внутренняя духовная жизнь человека. Почему наше христианское сознание так быстро раскрошилось? В народе нет нравственного стержня, страха божия. И уж тем более нет веры истинной. Вера – это способность духа, а у нас дух другой, нерелигиозный. В нас сидит язычество.

От Войно ждут ответа Анна и дети, но он молчит. У него нет сил что-то доказывать. Все уходят, остается только Ошанин.

ОШАНИН. Легкие у Анны практически уже не работают. (кладет на стол коробочку) Вот морфий. Больше я ничего уже не могу сделать. (пауза) Интересно, ты просил хоть раз бога сохранить жизнь твоей жене?

Не дождавшись, ответа, Ошанин направляется к дверям.

ВОЙНО. Для меня нет вопроса, есть ли Бог или его нет. Для меня это не имеет никакого значения. Для меня важно совсем другое: нужен мне бог или не нужен? Нужен! И потому рясу с меня сдерут только вместе с кожей.

Ошанин уходит. Появляется Анна. Она едва передвигает ноги. Ложится на кушетку.

АННА. Валечка, я не хочу умирать. Боже, зачем я приходила в этот мир? Чтобы так рано уйти? Неужели так угодно Богу? Зачем вообще рождаются люди? Неужели безо всякого смысла – как кошки, собаки, лошади, коровы? Мне страшно. Я задыхаюсь в холоде.

В дверях появляются дети. Анна делает предостерегающий жест – чтобы не подходили. Осеняет их крестным знаменем на расстоянии.

АННА. Идите к себе.

Дети уходят.

МИША. Отец, можно тебя на два слова?

Войно выходит следом за детьми.

МИША. Отец, ты просишь бога, чтобы мама выздоровела?

ВОЙНО. Конечно. Конечно.

МИША. Почему же бог не помогает? Ты плохо молишься? Или бога нет?

Дети смотрят на Войно.

ВОЙНО. Давайте об этом потом. Сейчас не время. Мне как раз нужно сейчас молиться.

Дети идут к себе. Войно встает у ног жены и читает псалтырь.

Утро. Бездыханное тело Анны лежит на кушетке. Войно читает псалтырь. Дети безмолвно плачут за его спиной. Входит Белецкая.

БЕЛЕЦКАЯ. Анна просила… (подает корзину)

Войно увлекает Белецкую в соседнюю комнату.

ВОЙНО (он не в себе). Софья Сергеевна, вы так кстати. Я только что наткнулся на 112-й псалом. Это божье повеление, Софья Сергеевна. Не согласитесь ли вы заменить?

БЕЛЕЦКАЯ. А что там, в этом 112-м псаломе?

ВОЙНО. «Неплодную вселяет в дом матерью, радующеюся о детях». Ведь у вас не может быть детей, Софья Сергеевна. Или…?

БЕЛЕЦКАЯ. Как неожиданно… Как… Но я готова, Валентин Феликсович. У меня действительно не может быть детей. А вы посоветовались со своими? Боюсь, я не полажу с вашим старшим, Мишей. А он будет настраивать остальных.

ВОЙНО. Конечно, я посоветуюсь. А Миша… Да, он совсем не похож на меня. (все так же лихорадочно) Видимо, самому Господу не нравится повторение, потому что повторение – это не нечто новое, это остановка, а жизни требуется движение, обновление.

БЕЛЕЦКАЯ. Это вам так хочется думать. Я знаю, что буду для ваших детей всего лишь служанкой, домработницей. Но я стерплю любое к себе отношение. Я это уже решила. У вас свой крест, у меня свой.

ВОЙНО (совсем нервно). Только должен вас предупредить, Софья Сергеевна. Я прошу вас стать детям второй матерью, не больше того. Скоро меня объявят настоятелем Ташкентского собора. А я не из тех церковников, которые прелюбодействуют тайно. Но и это не все. Я могу погибнуть вместе с собором, и тогда вы останетесь с моими детьми… Я знаю, вы их не бросите.