И тут я понял, что на него таблетка уже подействовала. Мы закинулись, когда садились на поезд. После того, как я сознался ему, что не люблю ездить на поездах.
Я хлопнул глазами. Ярослав передо мной медленно расплывался в супрематистский концентрат мудрости. И я спросил:
— Это ты тоже в своём техникуме узнал?
— А где ж ещё! Прям там, нанюхавшись клея…
— Так ты на столяра отучился?
— Нет, блин, на маляра!
— А если серьёзно?
— Я инженер.
— Ракету построишь?
— Как два пальца.
— С её продажи и долг отдадим.
Да, разумеется, никто не собирался давать нам деньги за «спасибо». Мы их одолжили.
У наркомана.
Главная прелесть Ярослава заключалась в том, что он делал такие вещи, до которых нормальный человек бы даже не додумался.
— Ты что, сдурел? Не буду я свою ракету продавать!
— Это только потому, что пока ты ее не построил. Тебе продавать нечего.
— Слушай, ракета — это лучше, чем жизнь без долгов.
— Чем?
— Тем, что я на ней полечу к дому того, кому должен, и разбомблю его нахер! — проорал Ярослав и принялся воодушевленно рисовать в воздухе траекторию своей ракеты.
— Ты гений, — признался я, в восхищении наблюдая за движениями его руки.
Наш ковчег покачивался на волнах — раз, два, раз, два… Поезд мчался через время, оставляя за собой секунды и часы. Время вилось серпантином вокруг железной дороги, а за окном мелькали империи вперемешку с городами будущего. Снаружи темнело, но это была необычная темнота. Разная.
Я допускаю, что таблетки тогда подействовали и на меня.
— Так что ж ты сразу не сказал, что ходил в музыкалку? — спросил я, восхищенный умением Ярослава.
— Я бы с радостью тебе рассказал. Если б ходил.
— Мир потерял великого музыканта. Ты бы стал отменным ударником. Или басистом.
Ярослав кивнул.
— Чувство ритма у меня в крови. Я все детство засыпал под ритмичный скрип пружин в матрасе моих родителей.
Я заржал, а потом вдруг напряг все свои извилины и задумался.
— А твоему папке можно было, что ли? Я в этом не разбираюсь, но разве на половом влечении у них не стоит… крест?
— Так это до сана было. И мамка была ещё жива.
У Ярослава когда-то была жива мать. Я очень удивился, но решил не заострять внимание на этой удивительной детали. Сам Ярослав тоже не хотел вдаваться в подробности, он сразу перевел тему:
— А чем тот твой друг занимается?
Это он про Лаврентия.
— Поэт.
Лаврентий действительно был поэтом.
Я рассказал про Лавра перед тем, как мы собрались к нему переезжать, но в общих чертах. На самом деле, рассказ тот больше походил на инструктаж перед визитом в контактный зоопарк: не совать пальцы в пасть и не чесать против шерсти. Кормить можно.
— Не люблю стихи, — поморщился Ярослав. — Они пустые. Столько же ценности, сколько в какой-то случайной фразе в разговоре двух незнакомых людей. Как будто смысл специально мешают с пустыми словами для веса — как мясо замораживают, чтобы вода шла в счёт массы. И рифмуют, чтоб вся эта белиберда несла хоть какую-то ценность.
Я с небольшим усилием переварил его тираду.
— Уверен, ты ему тоже не очень понравишься. Если не вытащишь голову из задницы, — вздохнул я и добавил: — это метафора.
Мы замолчали. В нашем купе все было ярко и радостно — я еще никогда не ездил в таком красивом поезде! Он был волшебным. Наш волшебный поезд.
— Вот ты мне скажи, — снова заговорил Ярослав, — что это такое — твоя метафора?
— Это когда ты о чем-то говоришь так, чтобы поняли только нужные люди.
— То есть, когда барыга хочет подкинуть мне пару грамм твердого — это тоже метафора?
— Нет, это не метафора.
— А что это?
— Это незаконно.
— Так значит, твои эти метафоры — экстремистская деятельность! — Ярослав схватился за голову. — Ты мне, конечно, друг, но мне придется сдать тебя властям.
Я вылупился на него. Слова Ярослава звучали поразительно правдоподобно.
Неужели все это время я, сам того не зная, работал на преступность?
— Ты меня не сдашь! Я сам сдамся, — в порыве гражданского долга я встал и снова упал на задницу. — Зло должно быть наказано.
Вдруг Ярослав переменился. Погрустнел, напрягся. Одним словом, занялся тяжелым умственным трудом — из уважения к умственному труду я замер, решил дать ему додумать мысль.
— Я им тебя не отдам! — вдруг завопил Ярослав так внезапно, что я весь вздрогнул.
И я понял, что мысль он додумал.
— Как ты не понимаешь! — разозлился я. — У меня есть информация, которая им нужна!
— Но ты нужен мне!
На наши вопли прибежала проводница.
Когда я шел со встречи выпускников, уже стемнело. Под моими ботинками хрустел свежевыпавший снег. Я так возвращался из школы зимой, когда солнце садилось рано, а уроков на день ставили слишком много.
Вечер был морозный и тихий, идти по такому приятно.
В детстве я не замечал, какой уютной становится улица, когда на нее не светит солнце. Вся она припорошена снегом и освещается только желтыми фонарями. В детстве я видел только темные закоулки дворов, фонари висели гораздо выше.
