По этой причине я никогда не понимал балет: все знают, что балерины испытывают боль, когда танцуют, и это делает каждое па особенно ценным. В сути своей публика приходит посмотреть, как страдают представители ее же вида — это ли не ужасно? Даже животное в цирке испытывает больше сочувствия к своим собратьям.
На деле все люди стали каннибалами уже давно. Наши пирожки ничего не меняют.
Я стоял и смотрел на Ярослава с Лаврентием. Никто из них не понимал, в чем моя проблема, а я готов был заплакать или подраться с ними. Но вместо этого я решил послать их. Хоть плакать хотелось по-прежнему.
Моя проблема заключалась в том, что они выкинули меня из лодки. Меня, на имя которого зарегистрировано предприятие. Меня, который присутствовал при вырезке нашего первого мяса.
Меня, которому Ярослав когда-то сказал, что я ему нужен. Потому что я его друг.
Два дня они почти не появлялись дома. И вот я узнаю, что все это время они расклеивали листовки! Реализовывали наш план по внедрению бренда в массы! Даже договорились о проведении акций с бесплатными календарями в продуктовых магазинах.
И никто не сказал мне ни слова.
Только когда я заметил, что пирожков на кухне почти не осталось, я задал Ярославу вопрос. Он все мне рассказал. А потом я спросил у него еще — почему они не взяли меня с собой, на что получил ответ:
— Я решил, что с тебя хватит пока. После того, как ты пять часов на балконе просидел. Тебе бы отдохнуть, нервы пожалеть…
— Это ты, типа, такой заботливый? — истерично взвизгнул я. — Думаешь, можешь за меня решать, когда мне хватит?
Ярослав отшатнулся и посмотрел на меня с холодным любопытством. Истерики не находили отклика в его душе.
— Да ничего я не думаю! Разве от этого кому-то хуже?
— Конечно, хуже! Мне!
И тогда откуда-то из-за Ярослава вынырнул Лаврентий.
— Мы все равно не делали ничего интересного, — попытался он утешить меня. — Это рутинная работа, мы от нее тебя избавили.
Я в гневе вылупился на Лаврентия и он незамедлительно юркнул обратно за Ярослава.
— Пошёл нахер! — выплюнул я в лицо Ярослава, а потом добавил за его плечо: — И ты иди нахер!
И я пошел в пивной ларек, где работала моя мать Тереза. Набрал в грудь побольше отчаяния и понес ей в дар, стараясь не расплескать ни капли.
Лаврентий и Ярослав стали лучшими друзьями.
Не могу сказать, что меня это огорчило: я был в ярости. На момент нашего с Ярославом пришествия я полюбил Лаврентия, как родного брата — просто за то, что мы с ним не виделись третий месяц.
Любая моя любовь — это любовь на расстоянии. Социальном. Так уж вышло, что испытывать положительные чувства я, похоже, могу только к воспоминаниям о людях, а не к людям напрямую. Так с Лаврентием и вышло: стоило мне покинуть нашу с ним квартиру, как я начал натурально по нему скучать и, разумеется, держать это в тайне, чтобы не скомпрометировать нашу с ним суровую и даже вынужденную дружбу. Мне казалось, что продолжать общаться с ним просто так, а не из соседской обязанности — глупое ребячество, да и не были мы с ним настолько близки, когда жили вместе.
Кто ж знал, что, когда мы перестанем общаться, окажется, что он мой лучший друг!
Родители научили меня одному важному правилу: если два человека принимают решение жить вместе, как минимум один из них будет несчастен. А может — если повезёт — и оба сразу.
Пока я убеждался в том, что Лаврентию не слишком-то нравится находиться в моей скудноумной компании, Ярослав не озаботился убеждениями в желаниях своего Лавруши и просто начал с ним дружить. Это обидно. Хорошо, я так ни разу и никому не рассказал, что чувствую на самом деле.
Конечно, моя симпатия к Лаврентию резко упала. Ну почему он не мог сохранить верность нашему славному соседству!
В то же время стоит отдать им должное: Лаврентий и Ярослав были буквально созданы друг для друга в дружеском плане. Я даже немного возгордился тем, что притянул к себе сразу двух таких умных и интересных друзей! Невольно вспомнил старую присказку: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Наверно, все мы втроем где-то на одном уровне, раз уж проводили время вместе.
Ну, или для них я исполнял роль придурковатого друга, на фоне которого они выглядели гениями. А может, я был для них кем-то вроде домашнего животного…
Да, я никогда не смогу принимать людей целиком и полностью. Но, по крайней мере, я принимаю самого себя.
Когда я пришел в ларек, Румани там не стояла. Другая женщина за прилавком, которая, как мне казалось, не имеет права порочить своим присутствием то место, где когда-то стояла она, сообщила, что у Румани выходной.
Но я знал, где она живет.
Так что я пошел к ней домой. Потому что она осталась моим последним другом.
