На ее плечах лежала шаль, коты спали. Она снова отвела меня на кухню и села в кресло, а я положил голову ей на колени и стал рассказывать. Я рассказал о том, как мы познакомились с Лаврентием, потому что о моей любви она уже знала и Лаврентий оставался недостающим фрагментом в общей картине моей жизни. Рассказал про нашу школьную жизнь с Ярославом, рассказал, что мы все втроем теперь живем вместе. Только, конечно, не рассказал, почему Ярослав теперь живет с нами и что за дело нас объединяет. Я все-таки не настолько романтичный идиот, чтобы вот так сходу всю подноготную девушке выкладывать.
Но я достаточно романтичный идиот, чтобы терять контроль, когда меня слушают. Когда меня слушают, я начинаю нести бред.
— Они меня предали, понимаешь? — начал я нести бред. — Предали и оставили в одиночестве, как деда, который не нужен внукам. И теперь я плачусь тебе, как дед, который не нужен своим внукам. Я для них отработанный материал.
Я перестал говорить, чтобы трагически вздохнуть. Воспользовавшись этим, заговорила уже Румани:
— Тебе не хватало Ярослава, поэтому ты нашёл лавра. Лавр — он как Ярослав, но удобнее. А теперь они сошлись, как две частицы одного целого. Ты дружил с одним и тем же человеком на протяжении всей своей жизни.
Характерами они и вправду походили друг на друга, как братья, хоть на первый взгляд отличались, как небо и земля. Нет, на самом деле они различались только тем, что Ярослав — болтливый деятель, а Лаврентий — тихий созерцатель.
— Я верил, что противоположности притягиваются. Почему им нравится тусоваться вместе? Я бы не смог прожить с копией себя, я бы его убил.
— Это потому, что как человек ты говно, — объяснила она.
Это я, в общем-то, уже знал.
Я усмехнулся.
— Ты ведь, наверное, в итоге назовёшь меня латентным геем.
— Но ты и есть латентный гей.
— А они?
— А они мне не жаловались, ничего сказать не могу.
Ходить к ней потихоньку становилось моей привычкой. В первый раз я рыдал навзрыд, положив голову к ней на колени. Во второй — рассуждал вслух обо всем на свете, исключая всего одну вещь.
— Ярослав командует Лавром, как хочет. Я бы ни за что не стал такое терпеть! Лавр вообще слишком многое прощает, никакого чувства собственного достоинства.
— А у тебя оно есть?
Я фыркнул.
— Конечно! И гордость есть. Никогда не прощаю тех, кто поступает со мной не соответствующе.
— И много у тебя близких?
Я задумался.
— Их не должно быть много. Друзья у меня есть.
— Да, но ты можешь назвать их близкими?
— Я их по-разному могу назвать, — хмыкнул я.
— Ага. Вот поэтому ты им и не нужен.
Это было больно. Ай.
Конечно, я им не нужен. Это очевидно. Но зачем об этом говорить вслух?
— Можно подумать, у тебя много друзей, которые в тебе нуждаются, — злобно выпалил я и тут же пожалел об этом.
До сих пор не знаю, почему она тогда не выставила меня за дверь. Вместо этого она легко усмехнулась, недолго подумала и сказала:
— Я верю, что где-то есть место, где меня не хватает. Именно меня, понимаешь?
Она ждала ответа, а я не мог ей ничего ответить. Я точно не верил, что меня где-то ждут. Поэтому я молчал.
Мне действительно никогда не хотелось найти свое место в жизни. Хотелось, чтобы место для меня появилось само собой, но свое — необязательно. Я общался только с теми, кто общался со мной, делал что-то только тогда, когда это необходимо. Я не знал, зачем жить иначе. А она, похоже, наоборот — не знала, зачем жить так, как я.
— Ты открыла мне глаза на мое убожество, — поблагодарил я Румани.
— Вряд ли ты увидел все свое убожество целиком.
Я надеялся, что это не так.
— А может, это ты преувеличиваешь?
— Если бы, — сочувственно сказала она.
— Какой есть, такой есть, — философски отбился я.
Румани ненадолго затихла, а потом чуть печально сказала:
— Вот бы нам не нужно было выбирать между тем, что хочется делать, и тем, что приходится.
— В смысле?
— В смысле, я не мечтала работать в пивном ларьке.
— А о чем ты мечтала?
Румани нахмурилась. Повисло молчание. Молчание, но не тишина — в ее доме слышимость отменная, так что, когда никто не говорит в одной квартире, из нее становится слышно, кто говорит в другой. И вот я слышал, как где-то за стеной мужской бас со знанием дела что-то втолковывает, должно быть, своим домашним, пока его внимательно слушают и не перебивают. Каждое слово, сказанное этим мужским басом, вес имело приличный. Килограмма два.
— Я… не помню, — удивлённо ответила Румани.
— Из тебя бы вышел хороший психолог, — попытался подбодрить я.
Она скривилась.
— Фу, нет. Каждый день заниматься тем же, чем я занимаюсь с тобой? Да помереть лучше!
Я засмеялся и прикрыл глаза. Потом открыл и начал рассматривать комнату, потому что говорить больше ни о чем не хотелось. Старые буроватые обои, отклеивающиеся коркой под потолком, трубы вроде тех, которую пробил Лаврентий…
Вдруг мой взгляд остекленел.
Я привстал и спросил:
— А это еще что такое?
Я смотрел на календарик. Календарик висел на стене, на нем были наши пирожки. Конечно, не совсем наши — просто пирожки, наши выглядели не настолько фотогенично. Но я видел этот календарик в ворохе печатной продукции.
