— В магазине дали, у них акция какая-то, — ответила Румани, не понимая, почему я так всполошился.
Наконец я ощутил действие маркетинга на своей шкуре.
— Пообещай, что никогда не будешь покупать эти пирожки, — строго сказал я, посмотрев ей в глаза.
— Почему?
Я глубоко вдохнул, чувствуя, как со всех сторон на меня летит огромная пропасть, полне Ничто, отсутствие смысла, и с чувством ответил:
— Они невкусные.
***
Проснувшись на полу у кресла, я обнаружил, что накрыт её шалью. Улыбнулся. Сразу понял, что дома никого нет: слышал, как тикают часы у соседей.
Через старые узорчатые занавески светило солнце, отбрасывая кружевные тени на все вокруг. В лучах летали пылинки. На улице китами гудели автобусы.
На плите я увидел сковороду с трогательной половиной остывшей яичницы. Пока я ел, об мои ноги терлись коты, и все мои штаны покрылись их шерстью.
Я впервые увидел вид за окном при свете солнца.
Вид был хороший. Осталось решить, что делать дальше со своей жизнью.
К Лаврентию я бы не пошел и под дулом пистолета. Кроме него вариант оставался всего один.
Если Румани нет дома, значит, она на работе — по обратной логике я нашел ее прошлым вечером.
Коты не хотели меня отпускать или прогоняли — кто их, мохнатых, разберет. Проводили до самой двери. Пришлось поставить ногу в проем, чтобы ни один зверь не ушел за пределы квартиры.
Почему-то я чувствовал себя очень счастливым, когда шел по улице. Даже не вспоминал про Ярослава и Лаврентия. И про родителей не вспоминал. И про Раду. Совсем-совсем.
Проспект бурлил жизнью, народ просыпался и валил на работу. Я подумал, что сейчас, должно быть, целые толпы валят к Румани за сигаретами и решил немного подождать, чтобы не отвлекать ее от работы. Свернул во двор, нашел лавку у подъезда и сел. Пожалел о том, что не курю, потому что сигарета была бы очень кстати.
Вдруг прямо под своими ногами я заметил листовку.
На ней крупными буквами было написано:
«Здоровью живота поможет наша вкуснота!».
Это было так тупо, что я сразу же узнал почерк Лаврентия. Почему-то за хрень которую сморозили они, стало стыдно мне. Зачем позориться и выставлять на всеобщее обозрение такой бред?
Но в какой-то момент отрицательное «я бы в это не поверил» перешло в уверенное «они в это поверят». Я вспомнил вывески, которые видел на улицах с самого раннего детства — они еще глупее, чем эти листовки. Ярослав и Лаврентий подстроились под аудиторию, в этом нет их вины.
Они. Не мы.
Я решил больше не сидеть на этой лавке. Перед тем, как уйти, бросил листовку в помойное ведро.
На проспекте жизнь все еще бурлила, но у меня не получалось смешаться с толпой и поймать ее ритм: я все время уходил в свои мысли. Из них меня выдернул промоутер, подпихнувший мне под нос такую же листовку, как та, что я только что выбросил.
Я злобно отпихнул промоутера, но уже через пару метров меня ждал переносной столик, на котором стояла пластиковая тарелочка с кусочками пирожков. В каждый из них была воткнута шпажка.
Дегустация.
Я скривился и вспомнил о том, как Ярослав пролил содержимое желчного пузыря на мясо. Дальше шел пошатываясь.
Только она могла спасти меня, только рядом с ней я почувствую себя лучше — и она уже совсем близко, я уже представил ее глаза и волосы, ее улыбку, думал — что она мне скажет, когда я войду? Поздоровается? Удивится, не ждала? Спросит, как я спал или понравилась ли мне ее яичница?
Понравилась. И спал я хорошо.
Когда я пришел, в ларьке у Румани почти никого не было.
Только Ярослав.
Я встал, как вкопанный, когда увидел его. А он чем-то рассмешил Румани — у нее все еще лучились морщинки вокруг глаз. Она увидела меня и вместо приветствия выдала:
— Никуда от него не спрячешься. — С обиженной миной, как будто я ее преследую.
— Ну привет, — сказал Ярослав.
Я никому ничего не ответил, но прошел и встал у стены. Тогда я разглядел на прилавке такую же пластиковую тарелочку, как я видел на улице. На тарелочке лежали такие же пирожки с такими же шпажками.
— Они, вообще-то, вкусные, — задорно сказала она. — Зачем ты мне врал?
Ярослав удивленно взглянул на меня.
— Что он тебе говорил?
— Просил пообещать, что я их есть не буду, — ответила Румани.
Ярослав рассмеялся.
— Он просто жадничает. Слишком чувствительный.
— А я думала, что он закомплексованный, — протянула Румани с видом врача, оспаривающего диагноз коллеги.
— Разницы, по сути, никакой, — примирительно согласился Ярослав.
А я стоял рядом и выслушивал все это. Я не мог посмотреть ей в глаза, а Ярослав просто вызывал у меня отвращение. Я чувствовал себя ребенком, над которым смеются родители.
— У тебя такое лицо, как будто ты на гвоздь присел, — сообщил он.
— И правда! — Румани рассмеялась.
Так я потерял своего последнего друга.
Быть плохим человеком — это каждый день делать выбор. Выбирать не из сложных путей и простых, нет, тут все гораздо сложнее. Мораль выходит за рамки усилий.
