Тогда никто из нас даже предположить не мог, что он действительно пойдет продавать этот долбанный пылесос. Ну не дурак ли?
План Ярослава был прост до глупости: проникать в подъезды и рыскать по квартирам, выдавая старый пылесос Лаврентия за новейшую разработку в мире техники.
Конечно, он не смог его никому продать.
— Ты что творишь? — закричал я на него после того, как он вышел из первой квартиры.
Да, он взял меня с собой, чтобы я переносил пылесос от двери до двери, как его личный раб.
— Я? С нетерпением жду, когда народ ополчится против реального зла, — терпеливо сообщил Ярослав, закуривая.
Сам не заметил, как он начал курить. Живя с Лаврентием сложно удержаться. Я и сам, должно быть, вдыхал по пачке курева в день — просто из воздуха в квартире.
Мы с Ярославом стояли на лестничной клетке, он готовился к следующей квартире.
Я спросил:
— То есть, против политиков?
Ярослав фыркнул.
— Говоришь, как Сагир. Реальное зло нашего времени — это само время. У нас его слишком много, мы не умеем его тратить. Игры на телефонах, новости, соцсети — это все только для того, чтобы убить время. Информация, продажи, покупки — все для того, чтобы человек не чувствовал себя одиноким. И знаешь, что?
Я выжидающе смотрел на него.
— Не работает! — подытожил он и развел руки в стороны. — Они все впускают меня, потому что они несчастны.
Иногда Ярослав становился серьезным до ужаса.
— И наше похоронное бюро — это то же самое, — поддакнул я.
Но он вдруг глянул на меня сурово, по-волчьи.
— Нет. Смерть — это совсем другое.
За один день мы успели обойти шесть домов. Раз десять нас послали, пять угрожали и один раз действительно вознамерились причинить телесный вред. Мы были изнурены, пылесос — местами побит, как и мы сами.
Я не понимал, зачем Ярославу понадобилось все это.
Не понимал, пока он не сообщил, что при каждом визите подсовывал людям визитки. Он давал их в руки, засовывал в почтовые ящики, разбрасывал по квартирам. Втыкал под дверные косяки и ручки. Оставлял след.
Напоминал о смерти.
Еще когда мы заказывали визитки, Даня спросил:
— Что насчет названия?
Ярослав пафосно вознес руки к небу, выделяя взмахами каждое слово, и медленно проговорил:
— Гроб. На. Колесиках.
Я стоял у окна и смотрел в него.
Я смотрел в окно, потому что у меня есть некоторые ежедневные привычки, как и у всех людей. Люблю, например, просыпаться не по будильнику, а когда мне хочется, долго валяться в кровати — час или два, пока не надоест. Потом вставать и идти на кухню, чтобы постоять там у открытого окна и поглядеть на улицу: как люди живут. А они живут все очень интересно, и вот я смотрю, смотрю…
В тот день за окном я видел дорогу с машинами и грязный снег, людей, которые шли в разные стороны, деревья, собак и фонари. Соседка с огромной лохматой овчаркой на поводке орала на мужика, что, мол, такие, как он, живодеры, только и знают собакам мясо с гвоздями подкидывать, а его самого впору этим мясом накормить. Жаль, мол, собаки его не покусали в детстве, тогда он бы от них бежал, как от огня. За окном было все это, а перед ним был я.
Денёк задавался хороший.
В нашем классе учился один мальчик. Его звали Костя. В детстве Косте часто говорили, если он не понимал шутку: вырастишь — поймёшь. И он очень обстоятельно ждал, пока вырастет. А потом вырос, так и не поняв шутку. Зато он понял, что кругом один обман и разочарование, и понёс этот тяжкий груз на своём горбу.
Костя — это, кстати, я. Приятно познакомиться.
Я могу сказать: когда я вечером вышел за пивом, я сразу обратил внимание на машину с потушенными фарами чуть дальше по дороге. Но тогда я, наверно, совру. Или нет.
По правде, я плохо помню все, что было до этого — до того, как та машина подъехала ко мне и меня в нее запихнули. А тогда парализующий страх разлился по моим венам и затвердел, как цемент, превратив все тело в шашлык, нанизанный на шпажки. По мне бегали волны прохладного оцепенения, ударяющиеся о ступни, которые я вообще чувствовать перестал.
Я лежал лицом в заднее сидение с заломленными руками.
Я вдруг подумал, что зря написал столько предсмертных записок. Сглазил.
Если вокруг тебя есть люди, они работают, как подушка безопасности. А если ты один, любой удар приходится на больное место.
В тот день остался один-единственный во всем мире. И меня привезли в отделение милиции. Нет, никто не сообщил мне свою должность или фамилию. Я не видел никакое удостоверение. Никто мне ничего не сказал. Я не знал, кто меня схватил и почему — лишь смутно догадывался. Их было двое, хоть я никого не видел. Но один точно заломил мне руки и впихнул в машину, а второй ее вел. Третий если и был, то ничем не занимался. А если он ничего мне не сделал, то его и считать ни к чему.
Когда меня схватили, я не издал ни звука. Я знал, что это бесполезно. Меня пихнули в засаленное сиденье мордой, накрыли сверху какой-то тряпкой и мы тронулись. Я слышал только, как хлопнула дверь в машину и как рыкнул мотор, который даже не глушили.
