А как приехал в родные места, так вспомнил он все. Увидел речку, где плавал с Талинкой, увидел лес, в котором они землянику и грибы собирали, увидел поле, на котором плел венки из ромашек для любимой, — и словно спала пелена с его глаз, зашипели на них горючие слезы. По-новому взглянул он на меч, невинно сидящий в ножнах, вспомнил имя его. Но рядом сидела нелюбимая жена, и ничего не сказал Дариан, только вздохнул судорожно.
Пышной была свадьба Талинки и кузнеца. Девушка узнала Дариана в приезжем, но даже поприветствовать не подошла, увидав рядом с ним разодетую в меха женщину, красивую чуждой красотой.
Два сердца сгорали пламенем утраты, когда непослушные губы Талинки тихо произносили слова нерушимой клятвы кузнецу.
Допьяна напился Дариан на пиру, травил от отчаяния байки о дальних походах своих. Заслушались его люди. Не смотрел он в сторону Талинки.
Пришла пора уединиться молодым. Повел кузнец Талинку в новый дом, перенес ее через порог на сильных руках и ногой захлопнул дверь за собой.
В Дариане словно зверь проснулся. Зажегся взор его лютой злобой. Обнажил он Талиндар, оттолкнул от себя жену-чужеземку и ворвался в дом к новобрачным.
А увидав, как кузнец Талинку целует да к себе прижимает, и вовсе словно с ума сошел. Занес меч и опустил!
«Моя ты, Талинка, моя суженая!» — закричал он, и стекала с Талиндара кровь кузнеца.
«Нет, Дариан, не твоя. Вдова я теперь, и буду мужа своего оплакивать, — ответила Талинка, набрасывая на золотые волосы черный платок. — А ты, мужний человек, ступай от меня прочь».
Пуще прежнего рассвирепел Дариан, и зарубил Талинку.
Повесили его за это.
А Талиндар с тех пор сменил десятки владельцев, но мало кому принес радость и удачу.
Так Тсея закончила свой рассказ и потупила глаза, расправляя платье. Некоторое время никто не решался заговорить, все были очарованы простой историей, которая, тем не менее, затронула в душе каждого какие-то струны. Впечатление усиливалось благодаря голосу царевны, негромкому, мягкому, во время рассказа ставшему завораживающе бархатным.
Царь удовлетворенно кивнул. Счастливое спасение единственной дочери заставило разгладиться скорбные складки возле рта, и даже тени под глазами куда-то исчезли, сменившись лукавыми морщинками.
Толлирен поднялся на ноги и опустил ладонь на плечо Экроланда:
— Я вижу, тебе пришлись по душе слова Тсеи. Так вот, от первого и до последнего слова это все — чистая правда.
— Твоя история слишком грустна для меня, царевна, — сказал, коротко вздохнув, Слэм. — Недаром больше всего на свете мне по душе веселые сказания. Но позволь поблагодарить тебя. Редко кто обладает даром вытащить из груди сердце и играючи перебросить его между ладонями, а потом вернуть назад, потрясенное от переживаний.
Экроланд склонил голову, соглашаясь с другом. Но он понял, что Толлирен неспроста велел Тсее рассказать историю, очень далекую от гномов.
И впрямь, царь взял со стола большой сверток, доселе никем не замеченный, и протянул его рыцарю:
— Прошу тебя, прими этот меч в знак моей благодарности. Ты знаешь, что мои кланы поклялись никогда не продавать и не дарить людям нашего оружия, но этот меч не гномьей работы. Это и есть Талиндар, выкованный кузнецом с душой змеи.
Экроланд нерешительно протянул руку и замешкался, смотря царю прямо в глаза. Толлирен отгадал причину его колебаний и, склонив голову набок, проговорил:
