Для себя Лири отметил, что капрал Мантино ненадежен, но заменять его сейчас было поздно.
— Внимание, проходим последний эшелон!
— Температура?
— Минус сто одиннадцать!
— Тишина в рубке!
Лодка парила в непроглядном мраке, скрываясь в тени, отбрасываемой днищем громадного корабля. Самое страшное — что о реакции системы невозможно было узнать сразу. Если хитрость не удалась и лодку засекли, то противолодочные самолеты русских появятся над заданным квадратом минут через тридцать, а тогда обратно не нырнешь, не вырвешься на свободу.
Секунды текли медленно, казалось, даже секундная стрелка на часах шла медленнее обычного.
— Кажется, прошли… — пробормотал кто-то.
— Тихо! — шикнул капитан.
Лодка продолжала парение во тьме.
— Температура?
— Минус восемьдесят семь.
— Включить охлаждение активной зоны реактора!
— Сэр, если я включу сейчас главные циркуляционные насосы, реактор однозначно заглохнет, — занудным тоном произнес Торн, явно раздражаясь от того, что капитан, ни хрена не понимающий в реакторе, пытается им командовать.
— И что же делать?
— А ничего! — с вызовом сказал Торн. — Прежде чем включать ГЦН, нужно убрать из активной зоны хотя бы восемь стержней! Но тогда температура активной зоны вырастет скачкообразно, и молитесь Богу, чтобы она не стала положительной до того момента, как ГЦН подаст воду в контур охлаждения активной зоны!
Положительной — это значит, начнется неконтролируемый расплав активной зоны и уже через несколько минут корпус лодки превратится в адскую радиоактивную топку…
— Действуйте, Торн!
Больше делать было нечего…
Торн нажал на какую-то кнопку, капитана бросило в пот.
— Стержни пошли!
— Температура минус пятьдесят шесть, резко повышается! — крикнул оператор от пульта управления.
Капитан оттолкнул Торна.
— Включить ГЦН, немедленно! Температура?
— Минус тридцать семь!
И в этот момент в тишину, царившую на корабле, вплелся новый звук, едва слышный, — ровное гудение. Включились главные циркуляционные насосы.
— Температура?
— Минус восемнадцать.
Капитан лихорадочно пытался прикинуть в уме — хватит ли им того времени — меньше минуты! — что осталось до начала неконтролируемых процессов в реакторе, для того чтобы насосы успели прокачать воду, чтобы начать охлаждение контуров реакторного отсека…
— Сэр, началось охлаждение! — Лейтенант от пульта не сказал это, крикнул, нарушая приказ о полной тишине, — но его можно было понять.
Капитан обернулся к пульту — на пульте зловещим белым светом мерцала цифра «девять». Девять градусов до апокалипсиса…
И вдруг — сначала капитан первого ранга Сойстер не мог в это поверить, не мог поверить своим глазам — девятка сменилась на десятку.
— Всем спасибо, — устало сказал капитан.
В отсеке управления раздались жидкие, нестройные хлопки — измученные люди выражали свою радость. Пусть впереди была неизвестность — но первое препятствие на своем страшном пути они взяли…
Расслабляться было рано…
— Проверить стыковочные узлы! Приготовиться к процедуре расстыковки с носителем. Начать перевод реактора в штатный режим работы!
Гулко грохнула пушка. Это было одной из достопримечательностей города — пушка на стрелке Васильевского острова стреляла каждый день, в течение уже бог знает сколького времени, отмечая наступление полудня. День пошел на убыль — но никто этого не заметил, город продолжал жить своей шумной и суетливой жизнью. На площади перед Исаакиевским собором было не протолкнуться от туристов — шумные, говорливые, плохо знающие русский язык, они не отрывали лица от фотоаппаратов, и постоянный их гомон сливался в один сплошной гул. Затянутое тучами небо грозило в любой момент разразиться мелким, холодным, моросным дождем — столица Империи не радовала погодой. На шпиле Адмиралтейства уныло обвисал морской Андреевский флаг. Иногда порыв ветра пытался его поднять — но набравшаяся за ночь воды ткань упорно не хотела становиться по ветру. Погода была совсем не летней, скорее она походила на середину весны — и только серо-свинцовые воды Невы без единой льдинки говорили о том, что дело происходит все-таки летом. Было сыро и холодно.
