— Когда я скажу, только тогда и порвешь! — с угрозой в голосе проговорил Сноу. Мехмет хотел что-то сказать, но передумал. Англиз сейчас для него эмир, за неподчинение эмиру с отступника полагается снять живьем кожу. Ничего, придет и другое время…
— С бабой что делать? — угрюмо спросили с заднего сиденья.
— Что хотите…
Дверь открылась сразу — как будто Юлия ждала прямо за дверью. Сегодня она надела длинное, черное, пошитое в Париже платье, готовясь к разговору. Возможно, самому важному разговору в жизни их двоих. Когда зазвенел звонок, она бросилась к двери, открыла — и замерла на месте… По лицу своего возлюбленного она сразу поняла, что он — знает. Все знает.
Не говоря ни слова, она отступила в прихожую. Руки и ноги наливались мертвящим холодом…
Действительный статский советник Гиви Несторович Карадзе, товарищ начальника отдела контрразведки, молодцевато, одним движением выскочил из таксомотора, подхватил толстый кожаный, набитый бумагами портфель, с которым не расставался. Портфель был набит бумагами по текущей работе — почему-то Карадзе не доверял сейфу даже в своем служебном кабинете и считал, что на плече эти бумаги будут в большей безопасности, чем за бронированной дверью сейфа. Сегодня в этом портфеле были бумаги только по одному делу — по результатам наблюдения за неким Моисеем Ароновичем Гирманом. Результаты были обнадеживающие — только совсем не в том направлении. Карадзе просто не знал, что делать с информацией, которую он получил. А бюрократическая мудрость, проверенная десятилетиями, гласила: когда не знаешь, что делать, посоветуйся с начальством. Именно это и собирался сделать Карадзе — вот только начальство в лице несменяемого товарища министра внутренних дел Кахи Несторовича Цакая очень уж место выбрало странное для встречи. Не кабинет в здании министерства, защищенный от прослушивания, а задняя комната в здании Императорского яхт-клуба. Место достойное, слов нет — вот только для тайных встреч, на взгляд товарища начальника департамента контрразведки, совсем неподходящее. Но начальству виднее…
Войдя в здание, Карадзе кивнул швейцару, тот внимательно всмотрелся в него. Карадзе членом клуба не был — не тот уровень.
— Каха Несторович, — тихо сказал Карадзе швейцару, и тот, не меняя бесстрастного выражения лица, кивнул.
— Разумеется. Пройдемте.
Каха Цакая располагался в своем любимом кресле, в глубине комнаты. Камин сегодня не горел — его заменяло несколько толстых свечей в массивных бронзовых подсвечниках. Лицо постоянного товарища министра тонуло в полумраке…
— Итак, Гиви. Расскажи нам о своих изысканиях…
Карадзе вздрогнул, оглянулся — ему показалось, что в этой комнате, больше похожей на комнату в склепе, есть кто-то еще, кроме него, и за это он был вознагражден сухим, больше похожим на кашель смехом.
— Никого нет. Здесь только мы двое. Ты присядь, присядь поближе, Гиви, в ногах все равно правды нет, генацвале.
Карадзе, знавший Цакая много лет, работавший с ним, за это время прекрасно научился распознавать настроение и даже оттенки настроения своего шефа. Прорвавшееся грузинское слово означало, что товарищ министра волнуется намного больше, чем хочет это показать.
— Итак, результатов пока мало, но все же есть. Для начала — мы прогнали все доходы и расходы Гирмана за несколько лет через систему анализа и получили очень интересный результат. Его доходы постоянно — подчеркиваю, постоянно — превышают расходы. За эти годы, по которым мы провели анализ, набирается весьма существенная сумма, которая пошла неизвестно куда. Можно купить домик на берегу, землю, и останется на то, чтобы встретить старость в достатке. Объяснений этому мы не нашли, но… работаем по этому направлению дальше.
— Нетипично, — задумчиво сказал, скорее сам себе, чем собеседнику, Цакая, — обычно бывает наоборот…
— Вот именно. Если бы расходы превышали доходы, все было бы понятно. Но наоборот…
— Играет? — поднял брови Цакая.
— Рано говорить, слишком мало времени наблюдаем, но… никаких признаков. Мы немного пошерудили в его доме… ни малейшего объяснения, куда деваются деньги. Ни картин старых мастеров на стенах, ни карт, ни коллекции вин, ничего. Я чувствую, он и дома-то не бывает…
— Чувствуешь? — недоуменно переспросил Цакая. — Ты это чувствуешь?
Карадзе молчал, понимая, что сболтнул совсем не то, что надо…
— Насколько я помню, мы сыщики. А у сыщиков нет такого понятия, как чувства. Нет и не может быть, Гиви, неужели ты так этого и не понял? Мы вообще говорим только о том, что видим и знаем. Он пошел, она принесла, они встретились. Чувства же запри под замок. Прибереги их для семьи, генацвале. Продолжай.
