— Не прикидывайтесь, Моисей Аронович, не прикидывайтесь, — раздраженным тоном продолжил Путилов. — Вы прекрасно знаете о том, что люди Цакая действуют в Бейруте, что они уже ликвидировали несколько человек и все ближе подбираются к основным звеньям цепи в этом регионе. Не поверю, что не знаете. Вы хотите, чтобы я поверил в то, что все это не более чем случайность? Что совершенно случайно постоянному заместителю министра внутренних дел и вашему хорошему другу, господину Цакая, пришла в голову та же идея, что и вам? А теперь я, милостью вашей, поставлен в самое что ни на есть дурацкое положение!
Гирман молчал — это действительно было случайностью, но именно той случайностью, в которую ни один человек в здравом уме не поверит.
— Остановите машину!
«Хорьх», медленно катившийся у самого тротуара, плавно сбавил скорость и остановился.
— Извольте выйти вон, господин Гирман! Больше никаких дел я с вами иметь не желаю! — надменно и жестко проговорил Путилов. — И обо всех наших договоренностях можете забыть. Раз и навсегда!
Пожилой человек, покинувший бронированную правительственную машину, нетвердым шагом вышел на тротуар, как-то беспомощно огляделся. Если на площади перед Исаакиевским собором, взглянув на него, ему можно было дать шестьдесят, максимум шестьдесят пять лет — то сейчас это был глубокий старик. Доковыляв до скамейки из чугунного литья, он присел, каким-то бессильным движением приложил руку к левой стороне груди.
Почти месяц жары сделал свое дело — под палящими лучами солнца иссыхала земля, плавился асфальт, город плыл в знойном мареве. А сегодня под вечер, впервые за этот месяц, на горизонте стали собираться тучи. К вечеру поднялся ветер, иссиня-черные горы наступали на город, погасив до положенного срока солнце — и первые артиллерийские разрывы грома уже вспарывали воздух.
Но дождя, что принес бы облегчение измученной солнцем земле, пока не было.
Было больно. Просто по-человечески больно, и все. Я уже вышел из того возраста, когда поют серенады под окном и когда сердце разрывается от мимолетного взгляда, который любимая подарила постороннему мужчине. Наверное, я слишком рано повзрослел.
Просто она предательница. Вот и все. Британцы — непонятно как — подставили мне ее, а я купился. Повелся, как тот осел, которому перед носом повесили морковку на палке. И чуть сам не стал предателем.
А за предательство есть только одно наказание…
— Мы приехали… Вставайте, князь, вас ждут великие дела! — Отчаявшись обратить на себя внимание, действительный статский советник Иван Иванович Кузнецов весьма больно толкнул меня в бок, и только тогда я вернулся в этот мир.
— Да… Я понял.
— Мы будем внизу. Сноу желательно взять живым, остальные — на ваше усмотрение. Ничего не бойтесь. Если даже будет стрельба — полиция не приедет по вызову.
Я вышел из машины. Пистолет — его я положил в потайной карман пиджака — весил, казалось, килограммов десять, холод его стали я чувствовал даже через рубашку. Тучи накрывали город сплошным покрывалом, и во тьме молочно-желтыми шарами висели фонари. Безмолвными исполинами, словно стражи, стояли по обе стороны дороги кедры. Взглянул на часы — до полуночи полтора часа.
— Этот?! — Мехмет первым заметил идущую к двери фигуру. Что-то в походке было странное, так обычно идет пьяный или больной человек, медленно, слегка покачиваясь и внимательно рассчитывая каждый шаг.
Сидевший за рулем Сноу повернулся, вгляделся, пытаясь распознать в черной фигуре, освещаемой только светом уличных фонарей и окон, знакомые черты. Как раз в этот момент змеистая синяя молния разрезала мглу неба, фотографической вспышкой осветив окрестности…
— Кажется, он… Больше некому. Он!
— Берем? — Мехмет опасно подобрался, словно бойцовая собака перед прыжком.
— Сидеть! — резко ответил Сноу. — Я сказал, когда он в доме будет, тогда и берем. Тут пара человек уже хотели его взять — в морге сейчас лежат! Следом хочешь?
— Я этого кяфира руками порву, — мрачно сказал Мехмет, — голыми руками…
