Грузовик резко затормозил, один из боевиков встал в кузове в полный рост, вскидывая на плечо тяжелую кургузую трубу огнемета. Он целился по первому этажу, по тем окнам, где горел свет, по окнам караулки. Огненный факел метнулся к обреченному зданию, ворвался, пробив окно, лопнул сгустком раскаленной плазмы, миг — и здание вспухло огнем, выгорая изнутри. Больше у складов, на которых только стрелкового оружия хранилось не меньше, чем пятьдесят тысяч единиц хранения, защитников не было.
Ни одному человеку Мы не давали вечной жизни
Каждая душа вкусит смерть
— Иннаа лилляхи ва иннаа илейхи рааджиъуун! [137]
— Да иллаха илля-Аллах! [138]
— Неверные закопают нашего вождя в могилу со свиньями! — истошно выкрикнул кто-то…
За спинами собравшихся у мечети застучал автомат — и, словно перекрикивая друг друга, ему ответили еще несколько…
Уже ночью в городе начались беспорядки. Серьезные, такие, каких не было уже давно. К утру бой шел уже в нескольких местах, но самое главное — он не прекращался. Наученные горьким опытом предыдущих десятилетий, террористы действовали по принципу: ударил — ушел. Сейчас же целые городские районы оказались в их власти, полиция и даже жандармерия не справлялись с ситуацией…
Тела погибших при ночной штурмовой операции лежали в полицейском морге, доступ к ним был строго ограничен. Прошел слух, что власти намерены даже в смерти отомстить тем, кто противостоял ей с оружием в руках, похоронив тела убитых на скотомогильнике, где хоронят свиней. И хотя в радиусе пятисот километров от города не было ни одной свиньи, на Востоке свиней не разводили, — волна слухов ширилась, леденящие душу подробности передавались из уст в уста. Немногие после намаза ушли от мечети, многие собрались в мадафе или просто около мечетей. И речи, произносимые там, призывали не к миру — они призывали к крови, к войне…
Имам мечети аль-Хордж был одним из тех немногих людей, что попытались встать на пути безумия, собственными телами подпереть готовую прорваться плотину. После намаза он вышел к верующим, ожесточенно о чем-то спорящим около мечети, поднял руку, требуя тишины…
— Опомнитесь, правоверные! — громко крикнул он. — Путь иблиса лежит перед вами, его губы нашептывают вам слова мести и крови. Опомнитесь!
— Но как же быть, когда русские не дают похоронить правоверного по законам шариата? — спросил кто-то имама.
— Правоверного? Вы называете этих людей правоверными?
— Но ведь они верили в Аллаха и в спасение и делали намаз так же, как делаем это мы…
— Вера правоверного проверяется не столько в словах, сколько в делах его! За этими людьми нет благочестивых дел, они сеяли кровь и смерть везде, где ступала их нога! Как можете вы…
В большом полицейском внедорожнике пополз в сторону люк, в полный рост поднялся снайпер, вооруженный штурмкарабином Драгунова с армейской оптикой; опершись локтями, он прицелился, задержал дыхание…
— …как можете вы ставить этих людей в ряд тех, кто живет…
Не договорив, имам схватился за горло и начал оседать, между сжатых судорогой пальцев заструилась алая кровь. Толпа слитно выдохнула…
— Вон они! — выкрикнул тот же самый, кто до этого кричал про свиней. — Это русские! Русские убили имама, русские убивают нас одного за другим! Русские нарушили договор с нами — воздадим же мучительным наказанием!
— Земцова Юлия. Должна была поступить вчера ночью.
Дама на регистратуре, которой не мешало бы сбросить килограммов восемьдесят, а то медицинский халат на столь роскошных телесах чуть не лопался, раздраженно посмотрела на меня.
— Уважаемый! Я уже несколько раз говорила — таких здесь нет. Нет, и все тут!
— Должна была быть. Попытка самоубийства, потеря крови, проверьте еще раз!
— Я же сказала русским языком, не понимаете…
