На улице уже стреляли – не скрываясь, одиночными и очередями, стреляли и за околицей. Сжимая винтовку – сжимая до боли в ладонях, до побелевших пальцев, – Сашка беззвучно ругался про себя. Как же так получилось, как же так вообще могло произойти? Ведь любое казачье поселение на Востоке располагалось на господствующей над местностью высоте, на расстоянии пятьсот-шестьсот метров от него оставляли голую местность, чтобы в случае необходимости отражать нападение боевиков-арабов. Сашка помнил рассказы своего деда – старого, два года назад умершего казака из первопоселенцев. Умер он в девяносто пять лет – вечером гулял на какой-то лихой пирушке, пришел домой, лег спать – а утром нашли уже холодного. Внука он воспитывал, наверное, даже больше, чем отец – и словом и ремнем. Сашка помнил его рассказы о тех первых, самых первых годах его станицы – когда половина казаков ночевали не дома, а на постах, на периметре вокруг станицы, сжимая в руках деревянные ручки станковых пулеметов «максим» и чутко вслушиваясь, всматриваясь в ночную тьму. Половина казаков ночевала не дома – а половина по домам, причем не всегда по своим, из-за чего потом поролись плетьми, рубились шашками и даже стрелялись. Он рассказывал про арабов-лазутчиков, вооруженных пистолетами и кинжалами и умеющих бесшумно подкрасться к человеку на расстояние удара кинжалом. Заснул на позиции – и можешь уже не проснуться, а твою голову обнаружат утром на бруствере. Для того чтобы спастись от таких лазутчиков, поселения окружали рядами колючей проволоки, вешали на нее пустые консервные банки, чтоб не заснуть, клали камень в сапог. И все равно – спасало не всегда. Иногда на поселения налетали конные и моторизованные банды – их звали на местный манер муртазаками, – и тогда за оружие брались и стар и млад, понимая, что если не сдержат бандитов, прорвутся они в станицу – вырежут всех поголовно. Вырежут и стариков, и женщин, и детей. На Востоке нет понятия «ребенок», каждый ребенок у врага – это угроза, детей врага надо убивать, пока они не выросли и не могут дать отпор. Поэтому оружие у пацанов с семи лет было, за периметр без оружия, без взрослых – ни шагу.
Но ведь это было тогда, очень давно. Уж успели смениться поколения, и в гимназии русские пацаны в компании с арабами мутузят других русских и арабов, совершенно не обращая внимания на национальности. Периметр хотя и остался – но пулеметов там давно нет, все сняли. И не дежурит давно никто – днем работать надо, а умаешься – какое тут еще ночное дежурство может быть, до койки бы дойти. Да и откуда взялись эти – тех, кто лежал сейчас во дворе в луже крови, Сашка никогда раньше не видел.
– Иди за мной! Тихо!
Михаил, прижимая к себе винтовку, ловко перепрыгнул забор, бросился на зады, к сараям. Сашка старался не отставать, непривычная винтовка больно била затвором по боку на бегу. На дворе у Михаила лежал еще один бандит, вокруг него медленно расплывалась красная, подернутая поверху пыльной пленкой лужа. Сашка заставил себя не смотреть.
– Чисто, пошли!
Оглядываясь, задами, перепрыгивая через заборы, проскочили еще два дома, добежали до Михеевского лабаза. Михеевский лабаз – был тут такой купец Михей, не казак, но казаки его уважали – честный был человек, не обмерял и не обвешивал. Потом Михея не стало, сыны его в городе уже торговали, большими людьми стали, а Михеевский лабаз с тех пор покосился и использовался ребятней для игр. Дальше идти было нельзя – дальше была улица, и даже отсюда была слышна незнакомая, отрывистая, гортанная речь. И выстрелы – опять выстрелы, отрывистый сухой треск автоматов, гулкие, похожие на щелканье пастушеского кнута хлопки винтовок. Стрельба не прекращалась.
Мишка остановился, по-звериному втянул воздух. И вдруг пулей метнулся в лабаз, послышался глухой, едва слышный удар, какая-то возня, снова удары. Сашка заскочил следом…
– Черт… – Мишка сидел на ком-то, пытаясь завернуть руку за спину, а этот кто-то сопротивлялся. И успешно сопротивлялся! Вот он начал поворачиваться, выходя из захвата…
– Помогай!
– Тихо! Тихо! – Сашка что-то услышал, возня на полу прекратилась.
Поднятые возней пылинки медленно оседали в ярком, остром луче света, бьющем из зияющей прорехами крыши. Шаги приближались, гортанная, чужая речь была все ближе – чужие не понижали голос, не старались скрыться, они вели себя здесь как хозяева.
Мишка отпустил того, кому еще несколько секунд назад крутил руку – этот кто-то оказался пацаном их же возраста, только чернявым и немного пониже ростом. На нем, как на двух казачатах, была обычная для этих мест одежда – свободные, песочного цвета брюки и сетчатая, пропускающая воздух к телу футболка. Пацан возмущенно сверкал черными глазами, но не произносил ни слова.
