Сможет ли понять? Сможет ли он простить ей этот трусливый уход? Простит ли… за то, что перед смертью она поцеловала его убийцу — позволила другому коснуться себя?
Тепло… Нелепое, предательское и постыдное, оно вновь заползло в низ живота, разлилось жаром при воспоминании… Но не о Глебе, а об императоре. О его губах — мягких и требовательных. О его руке, вцепившейся ей в затылок с силой, не оставляющей никакого выбора. О той безумной, всесокрушающей, нежной мощи, с которой он ответил на ее отчаянный, лживый поцелуй, превратив его в нечто иное… В ИСТИННОЕ… НАСТОЯЩЕЕ…
Анна резко дернула головой, как бы отгоняя назойливую, жалящую муху.
«Нет! Не о нем! Не о нем! — застучало в висках. — О Глебе! Я должна думать только о Глебе! Его руки… Его голос…»
Она стиснула зубы до боли, впилась ногтями в шелк покрывала, пытаясь вызвать, удержать в памяти его улыбку, запах его кожи… Но перед глазами, упрямо, навязчиво, и беспощадно вставали чужие глаза. Холодные. Янтарные. Бездонные. Полные немого вызова и нечеловеческой, пугающей уверенности в своих силах. В них не было ни капли сомнения. Ни капли ее боли.
Сон навалился внезапно, тяжелой, темной, удушающей волной, смывая и страх, и предательское тепло, и жгучую ненависть к Николаю Соболеву… Она вдруг передумала умирать…
Я лежал, уставившись в замысловатую лепнину потолка. Вопреки моей воле, уголки губ предательски ползли вверх сами собой.
Анна… Эта чистая самоубийственная ярость, воплощенная в бархате и кружевах. Это отчаяние, закованное в ледяную броню высокомерия. Эта изысканная месть в своем безрассудном стремлении к самоуничтожению. Все это было достойно восхищения!
Завтра… да, определенно, завтра утром она ворвется сюда, как разъяренная кошка, шипящая от яда обиды. Обвинит ли она меня в обмане?
Разумеется.
Упрекнет ли в том, что я похитил у нее даже последнюю отчаянную надежду на смерть?
Непременно.
И предвкушение этого зрелища жгло меня изнутри, как крепкий спирт. Я уже видел мысленным взором: неистовый огонь в ее васильковых глазах, раздувающиеся ноздри на идеальном тонком носу, алеющий румянец ярости, пробивающийся сквозь фарфоровую бледность бархатной кожи.
Энергичная. Живая. Настоящая. Какой резкий контраст с той застывшей, безжизненной статуей в траурном черном платье!
— Чего лыбишься? О чем задумался? Об Анне? — голос Николая прорезал тишину прямо у моего уха, — ехидный, как укол булавки.
Я вздрогнул всем телом. Непроизвольно. Сердце стукнуло разок-другой чаще.
— Да нет — буркнул я, отводя взгляд к темному углу комнаты, словно там было что-то невероятно интересное. — Просто вспомнил вкусное сердце демона. Княжеское. Горечь старой меди, сладковатый привкус тлена… Специфический аромат, знаешь ли. Незабываемый. — я сглотнул, будто и правда ощущал этот мерзкий вкус на языке.
Николай материализовался наполовину, уплотнившись до легкой дымки. Скрестил прозрачные руки на груди в позе вечного критика. Он смотрел на меня с нескрываемым скепсисом, едва приподняв призрачную бровь.
— Ну, конечно-конечно… — протянул он, растягивая слова. — Тебе незачем оправдываться, Соломон. Честное слово. Я бы и сам не прочь оказаться на твоем месте… — призрак вздохнул по-театральному, закатив невидимые глаза. — Ты влюбляешься, старина! В свою невесту-убийцу. Ну просто песня! Романтично до зубной боли. Ай да Соломон! Шекспир по тебе плачет…
— Влюбляюсь? — фыркнул я и отмахнулся рукой, будто отгоняя надоедливую мошкару. — Это стратегия, Николай. Чистой воды расчет. Контроль. Она — живой ключ к твоей драгоценной регентше, к доброй половине Имперского Совета. Ее гнев — всего лишь рычаг, который я намерен использовать. Инструмент в большой игре. — Но даже в моих ушах эти слова прозвучали гладко, слишком отполировано, как дешевая подделка под мудрость. Слишком пафосная декларация…
— Инструмент — парировал Призрак… Его голос обрел стальные нотки. — Который ты с явным удовольствием целуешь в губы, рискуя жизнью. Уж это-то я разглядел отлично!
Я резко махнул рукой, отрезая тему.
— Хватит о ветреных женщинах! Ты же докучал мне вопросами о природе настоящей власти? Так слушай же, раз уж ты здесь! — я вскочил с кровати, почувствовав под ногами прохладу мраморного пола. Зашагал по комнате, не глядя на Призрака, ощущая под кожей тяжесть тысячелетий, давление бесчисленных решений и горький привкус опыта.
— Государь… Николай — начал я, увеличивая темп ходьбы, добавляя в голос глубину и металл. — Это не золотая безделушка на голове. Не мантия. Это тот, в чьей ладони дрожит сама Жизнь. Его боятся. Или обожают. Но страх — вот надежнейший фундамент трона!
Что до народной любви, то она капризна, как летний ветер. Она иссякнет при первой же оплошности. Растает, как дым.
Страх же вечен. Пока дышит угроза, пока ощутима мощь карающей десницы. Государя никто не осудит за жестокость, если она — меч, занесенный над хаосом во имя порядка. Сила без любви — дыба для народа!
