— Хорошо, — сказал я спокойно. — Одна попытка. Только одна.
Я подошёл к столу, взял свой бокал. Поднял его, глядя ей прямо в глаза. В её взгляде всколыхнулись шок и недоверие.
— За твою свободу, Анна Александровна, — провозгласил я и сделал большой глоток. Потом ещё один. Вино было терпким, с лёгкой горчинкой. Яд. Качественный и быстрый. Я почувствовал его колючий привкус на языке, жжение в горле.
— Нет! — закричала она, вскакивая с дивана. Несмотря на ненависть, инстинкт, ужас… что-то в ней щелкнуло. Она бросилась ко мне. С хрупкой надеждой. С отчаянием. Её руки схватили моё лицо. — Выплюнь! Немедленно выплюнь, идиот! Это мое!
И прежде чем я успел что-то сказать или выплюнуть, её губы прижались к моим. Горячие. Солёные от слёз. Она целовала меня яростно, отчаянно, пытаясь буквально высосать, вытянуть яд из моего рта. Её язык скользнул по моим губам, пытаясь проникнуть…
Я ответил. Не сопротивляясь. Со страстью, которой не ожидал даже от самого себя. Я обнял её, притянул ближе, углубил поцелуй. Я почувствовал её тело, напряжённое сначала от ужаса, потом… дрожащее от чего-то другого. Смеси ярости, отчаяния и неожиданного всплеска… чего-то ещё. А по языку, по гортани растекался колючий, жгучий яд. Но я сосредоточился. Не на нём. На ней. На поцелуе. На потоке чистой солнечной энергии, который я направил тончайшей нитью в контакт наших губ, в слюну, в сам яд, пытаясь его нейтрализовать прямо здесь, во рту.
Поцелуй длился вечность. Или мгновение. Она оторвалась первой, оттолкнув меня. Ее глаза, синие и бездонные, полные ужаса, растерянности, непонимания, скользнули по моему лицу. Ее губы задрожали, как бутоны роз от капель дождя. Она смотрела на меня, касаясь пальцами своих губ, как бы проверяя, жива ли она. Потом взгляд упал на мой подбородок.
— Ты… ты проглотил? — прошептала она, и в её голосе была настоящая паника. — Из-за меня⁈
Я медленно покачал головой. Вытер тыльной стороной руки губы. Внутри всё горело, но это был лишь поверхностный ожог. Основную дозу яда мне удалось сжечь солнечной энергией прямо при контакте. С остатками… моё тело справится.
— Уходи, Анна, — сказал я тихо, но твёрдо. Повернулся к окну, чтобы скрыть лёгкую дрожь в руках, но не от яда, а от адреналина и этой чертовой близости. — Я хочу умереть в одиночку и не хочу видеть, как ты угасаешь… Ты получила свою попытку.
Я слышал, как она замерла за моей спиной. Слышал её частое, сбитое дыхание. Потом раздался резкий звук, как будто она ударила по стене кулаком. Послышались шаги. Быстрые. Яростные. Дверь распахнулась и захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стёкла.
Я не обернулся. Я знал: в её глазах сейчас бушевал бешеный ураган. Её театральное мгновенное самоубийство провалилось. И поцелуй… этот чертов поцелуй… Он не вписывался ни в один её сценарий! И в мой — тоже…
Анна Меньшикова ворвалась в свои покои, как ураган, сметающий все на своем пути. Дубовая дверь с грохотом врезалась в стену: задрожали не только фарфоровые безделушки на резном столике, но и хрустальные подвески люстры. Пальцы, ледяные и дрожащие, сорвали ключ из потайного кармашка платья, а затемстремительно пырнулиим замочную скважину.
Металлический щелчок замка прозвучал как выстрел.
— Не входить! Никому! — выкрикнула она в щель, даже не удостоив взглядом мелькнувший в коридоре силуэт горничной.
Девушкав два шага преодолела комнату и рухнула на огромную, мягкую кровать. Она утонула в холодном шелке и плотной парче покрывала. Тело отозвалось мгновенной слабостью: мышцы задрожали, сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица.
Знакомый холодок страха прополз по спине… и вдруг… Предательское тепло разлилось где-то под ложечкой, оно вспыхнуло безумным предвкушением…
«Нет! — мысль вонзилась в сознание, как топор. — Это только яд! Это его действие!»
Анна вжалась лицом в прохладную шелковую подушку, втянула носом воздух и почувствовала запах лаванды и собственных духов.
— Пусть это поскорее закончится. Пусть смерть придет быстро и безболезненно! — заклинала она судьбу…
Но она была не в ладах со своим разумом.Мысль о Глебе пронзилатонкой, свежей болью, которая по остроте могла поспорить с любой физической.
Ее суженный был уже там, за гранью. В том холодном свете. Увидит ли он ее? Узнает ли?
Образ доброго, чуть грустного лица Глеба всплыл перед ее мысленным взором.
