Огонь цвел в огромном камине… Его аура отплясывала зловещими тенями на стенах, обшитыми темным дубом. Жарко пылали поленья, но в кабинете, казалось, стоял лед. Лед, исходивший от высокой, стройной фигуры, сидевшей напротив князя в кресле с грифонами на подлокотниках.
София Верейская… Ее красота была холодна и совершенна, как у ледяного изваяния Девы-Звезды. Темные волосы, собранные в строгую косу, подчеркивали бледность безупречного лица. Но в изумрудных глазах, таких же темных и глубоких, бушевала черная, абсолютная, тихая ярость. Ярость, замороженная до твердости алмаза. Она не смотрела на отца. Ее взгляд был устремлен в пламя, но видела она, кажется, другое. Бал. Унижение. Старикашек-лекарей с их постыдным осмотром. Ликующие глаза Меньшиковой. Презрительные взгляды и насмешки двора.
— Ждать? — ее голос прозвучал тихо, но каждое слово падало, как отточенная стальная игла. — Ты говоришь мне ждать, отец? Пока эта… стерва Меньшикова окончательно не упрочит свою власть? Пока она не выдаст свою дочь за этого никчемного императорского выродка и не посадит на трон своих внуков? Пока нас окончательно не сотрут в пыль?
Князь Верейский сидел, ссутулившись, в своем кресле. Когда-то могущественный, он сейчас выглядел сломленным и постаревшим. Его пухлые пальцы теребили тяжелый перстень с гербом рода. Он не выдерживал взгляда дочери. Точнее, той ледяной пустоты, что сквозила из-под ее длинных ресниц.
— Софочка… Доченька… — начал он жалобно, но она резко повернула голову. Темные глаза впились в него, и он замолчал, судорожно сглотнув.
— Не называй меня так! — шипение Софии было опасным, как у разъяренной кошки. — После того, как ты позволил… допустил… чтобы меня так… осквернили! На глазах у всей Империи! Ты — Князь Московский! Глава нашего Дома! Где была твоя мощь? Где твоя ярость? Где меч, который должен был защитить честь твоей крови⁈
Олег Верейский сжался еще больше. Тень стыда и бессилия легла на его лицо.
— Я… я бы попытался! Но Меньшикова… она подменила закон! У нее на все готова бумага! Даже патриарх на ее стороне! Гвардия Рыльского. Куча других дворян… — Он развел руками. — Силы не равны, дочь! Идти напролом — чистое самоубийство! Нас просто сметут!
— Лучше смерть, чем такое бесчестье! — вырвалось у Софии. Она встала, ее фигура в строгом черном платье казалась еще выше, еще опаснее в пляшущем свете огня. — Ты слаб, отец. Слаб духом. Ты думаешь о выгоде, о политике, о том, как бы не спугнуть своих жалких союзников! А я… я думаю о мести. Я хочу видеть, как Ольга Меньшикова ползает у моих ног в грязи! Как ее дочь рыдает над трупом ее никчемного жениха! Как весь их проклятый род сгинет в небытии! — ее голос сорвался на шепот, полный ненависти. — И я добьюсь этого. С тобой или без тебя!
Между отцом и дочерью повисла тяжелая, гнетущая тишина. Лед и пламень их раскола прожигали воздух. Олег Верейский поднял на нее глаза. В них читалась не только боль от ее слов, но и страх. Страх перед этой неукротимой, сжигающей себя ненавистью. И… понимание.
— Я тоже хочу ее падения, София, — сказал он тихо, но тверже. — Больше всего на свете. Но ненависть — плохой советчик. Она ослепляет. Заставляет идти напролом и… проигрывать. У Меньшиковой много врагов. Юсуповы… Возможно, Рябоволов… Даже некоторые южные князья злятся на ее заигрывания с Османами. Но все они разрозненны. Боятся. Им нужен сильный лидер. Знак. — Он сделал паузу. — Дай мне немного времени. Неделю. Две. И я соберу их. Скреплю договором. Создадим коалицию, против которой не устоит даже эта ведьма. Но для этого нужна осторожность. Холодный расчет. А не… горячая кровь.
София взглянула на отца. Ее лицо было непроницаемой маской. Пламя камина отражалось в ее изумрудных глазах крошечными адскими огоньками. Потом она резко отвернулась от него.
— Две недели, папа, — бросила она через плечо, идя к двери. Голос ее был ледяным. — Ровно две недели… Если к тому времени я не увижу этой коалиции… я начну действовать сама. И пусть весь мир сгорит в моем огне.
Она вышла, даже не хлопнув дверью. Она ее просто прикрыла. Тихо. Чтобы было страшнее. Князь Олег опустил лицо в ладони. Его плечи содрогнулись.
София же не пошла в свои покои. Она спустилась вниз, в подвалы особняка, превращенные в тренировочный зал. Стены, обитые стальными листами. Стойки с оружием. Манекены из зачарованного древа.
Она не стала переодеваться. Черное платье мелькнуло в полумраке, как тень летучей мыши. Ее руки взметнулись. Без жестов. Без слов. Просто — ярость, вырвавшаяся наружу.
Манекены в дальнем конце зала взорвались. Не пламенем. Их просто разорвало изнутри чудовищной силой телекинеза. Осколки дуба, как шрапнель, впились в стальные стены с противным визгом. Воздух затрещал от сгустков чистой, неоформленной магической энергии, которую она швыряла в стены, в пол, в пустоту. Каждый удар оставлял вмятину в стали, трещину в камне.
