Она была… сиянием. Не просто красивой, а ЯВЛЕНИЕМ. Платье, раскрашенное глубиной ночного неба, из тяжелого, мерцающего шелка, было усыпано вышитыми серебряными звездами. Каждая служила крошечным маячком. Оно облегало ее фигуру с вызывающей, почти скульптурной точностью, подчеркивая каждый изгиб красивого женского тела. Казалось, это не ткань, а вторая кожа, отлитая из тьмы и звездной пыли.
Ее волосы, тот самый огненный водопад, были уложены в невероятно сложную конструкцию: часть локонов ниспадала на шею, остальные были собраны высоко, переплетены жемчужными нитями и шпильками с крошечными сапфирами, которые перекликались с холодной синевой ее глаз.
Лицо представлялось фарфоровым совершенством с легчайшим румянцем на скулах. А глаза… Холодные голубые озера. Да… Я почти утонул в них… Если бы сегодня в их глубине не играли искры… Не теплые, а как отточенные стальные иглы. Искусные. Опасные. Выверенные до микрона. Как и ее походка — плавная, неспешная, королевская.
И главное. На безымянном пальце ее левой руки. Сверкало мое кольцо. Лоза из темного серебра, вплетенная в золото с рубеллитами — каплями застывшей крови и солнца. Оно горело на ее бледной коже, как маяк, как печать, как немой укор или вызов. Она его надела. Сознательно. Зачем? Напоминание о Крыме? О Глебе? О том поцелуе, что обжег нас двоих? Или это был просто безупречно подобранный акцент к образу «счастливой невесты»?
— ВОТ ВИДИШЬ! — Николай в голове просто взорвался от восторга, его мысленный визг чуть не оглушил меня. — Наделa! Я же говорил! Абсолютная красавица! И кольцо… черт возьми, Соломон, оно на ней смотрится… правильно. Как часть ее души. Хоть ты и вложил в него обыкновенное мастерство, а не любовный сонет.
Она уловила мой взгляд. Уголки ее идеально накрашенных губ дрогнули, сложившись в улыбку. Ослепительную. Фальшивую до тошноты. Улыбку с обложки посредственного журнала. Мастер-класс актерского мастерства. Как она умудряется так безупречно лгать всем телом, каждой клеткой? Даже у меня так не получалось!
Я вдохнул, ощущая, как маска Николая-дурачка наползает на мое истинное лицо. Теплая, глупая улыбка растянула мои губы, глаза округлились в наигранном восхищении. Я шагнул к подножию лестницы, галантно, с чуть преувеличенным изяществом, склонился в поклоне. Моя рука нашла ее протянутую руку, холодную, гладкую, как мрамор. Губы коснулись кожи чуть выше пылающего рубеллитами кольца. Запах ее духов ударил в нос — горьковатый ирис и холодный альпийский цветок. Дорого. Сложно. Умопомрачительно.
— Вы… вы ослепительны, Анна Александровна, — прошептал я с придыханием, поднимая глаза и удерживая ее руку в своей, изображая легкий трепет. — Сияние настоящих звезд меркнет перед вами сегодня. Небо, должно быть, ревнует, что вы украли его лучшие самоцветы для своего наряда.
Ее пальцы слегка сжали мои. Без нежности. Скорее… как проверка на прочность. Ее улыбка не дрогнула, но в синих озерах глаз мелькнула злобная искорка.
— Вы слишком щедры на комплименты, Николай! — ее голос зазвучал, как перезвон серебряных колокольчиков, мелодично и бездушно. — Это всего лишь… предвкушение чудесного вечера. Искусство, музыка… высшее общество. — Она бросила быстрый, почти незаметный взгляд на свою мать, стоящую чуть поодаль. — И конечно, возможность провести время с вами. Это придает всему особый… блеск.
Ее пальцы снова сжали мои, но в этот раз чуть сильнее. Я кивнул Регентше, сделал ей парочку дежурных комплиментов и заместо лакея открыл парадную дверь, демонстрируя перед дамами свою уязвимость. Мы вышли во двор. Там нас уже ждал транспорт.
Императорский паромобиль был не столько транспортным средством, сколько бронированной гостиной на колесах. Мягчайшая кожа кресел цвета сливок, полированное красное дерево панелей, мерцающие хрустальные флакончики с духами в бархатных нишах — все кричало о роскоши, призванной отвлечь от того, что за бронированными стеклами мелькал настоящий, грязный Петербург. Я сел с краю и оказался втиснут в угол роскошного дивана, рядом с Анной. Ее платье шелестело звездами при малейшем движении, а холодок от ее кожи ощущался даже через рукав моего фрака. Напротив, в глубоких креслах, восседали Ольга Павловна и Рыльский. Капитан выглядел так, будто сидел не на мягкой коже, а на раскаленных углях.
Машина тронулась с места с едва слышным, глубоким урчанием своего парового сердца. За окном поплыли огни ночного города, искаженные каплями начинающегося дождя. Нас сопровождала мрачная кавалькада: несколько паромобилей охраны с тревожными синими мигалками. Цирковая процессия, чтоб ее… А я был главным клоуном в самой дорогой клетке.
