— Николай! — его голос был тихим, но таким же острым и тяжелым, как и его клинок. — Что ты натворил⁈ Допился до чертиков! Анна Александровна вернулась во дворец одна! Одна, понимаешь⁈ Весь город уже трещит! Репутация девушки… Императрицы будущей! Ты ее в грязь втоптал! А себя — еще глубже!
Я приподнялся на локте, с трудом фокусируя взгляд на его разгневанном лице.
— А тебе какое дело, Лев Павлович? — процедил я, стараясь изобразить пьяное безразличие. — Не твоего ума это дело… Женщины… Они… они как кошки! Сами приходят, сами уходят…
Рыльский аж затрясся от ярости. Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметре от моего. От него пахнуло потом, сталью и бешеным гневом.
— Она тебе не кошка! И ты обещал мне! — прошипел он. — Информацию! Про Ольгу Павловну! Ты же клялся мне перед оперой! Ты хоть что-нибудь узнал о ней? Или ты, как всегда, врешь, как последний…
Ах, вот оно что! Его боль, его унижение, его запретная страсть вырвались наружу. Я хмыкнул, делая вид, что вспоминаю сквозь хмель.
— А-а-а… Ну да… Информация… — я пошарил рукой вокруг, нашел кувшин, отпил прямо из горлышка. — Слушай сюда, старый вояка… Твой светоч… Ольга… Она любила охотника. Настоящего. Золотую Пулю. Который Скверну ненавидел сильнее смерти. Который не признавал слово «нет». А также он был мечтателем… Ты, наверняка, и так это знал, но теперь… В общем, не сюсюкайся с ней! Не вздыхай украдкой! Будь… будь как он! Грубым. Решительным. Напористым! Но галантным и чутким. Покажи ей, что ты — не тряпка! Что ты — мужик! Ха! Тогда, глядишь, и растает твой айсберг…
Рыльский выпрямился. Гнев в его глазах сменился на секунду недоумением, потом — жадной, болезненной надеждой. Он переваривал мои слова, как голодный волк переваривает кость.
На этом фоне, сквозь алкогольную завесу, как удар молнии, меня пронзила острая мысль: Клан! Орловская! Песец! Ночной город! Я тут валяюсь, а там — бардак! Трофеи не учтены, снаряжение не закуплено, стены склада не крашены! И эта стерва Орловская, распускающая слухи… Интересно… Рябоволову уже доложили об этом фарсе? Проклятье!
Я резко подскочил с кровати. Мир завертелся, но я уперся ногами в пол.
— Ладно, Лев Павлович, уроки любви закончены! — буркнул я, шатаясь к гардеробу. — Мне надо… в город. Срочные дела… Императорские!
Рыльский остолбенел, потом его лицо снова побагровело.
— В таком-то виде⁈ — зарычал он. — Ты же еле на ногах стоишь! Весь в винных пятнах! Весь дворец знает, что ты пьян! Куда ты, к чертям, собрался⁈ Могилу мне копать пойдешь⁈
Я обернулся, глядя на него сквозь прищур. Холодный огонь зажегся в глубине моих налитых кровью глаз. Маска пьяного дурака на мгновение сползла, обнажив сталь Царя Соломона.
— Капитан Рыльский, — сказал я тихо, но так, что по его спине побежали мурашки. — Ты сегодня слишком много позволяешь себе. Слишком много вопросов задаешь. Катись к черту на рога. И не мешай мне, пока я не разозлился!
Я снова повернулся к гардеробу. Рыльский сделал шаг ко мне, его рука инстинктивно потянулась в мою сторону, чтобы удержать. Я замер, не оборачиваясь. Блеф не удался, а затевать драку мне сейчас было не к чему.
— Хорошо-хорошо… — вдруг сдавленно сказал я, мой голос снова стал пьяным и плаксивым. — Ты прав… Я… я не в состоянии… Спать. Мне надо немного поспать…
Я повалился обратно на кровать, уткнулся лицом в подушку, громко захрапев.
Рыльский стоял минуту, вторую, третью. Он тяжело дышал. Потом он также тяжело вздохнул.
— Охрана! — рявкнул он в сторону выхода. — Двое у дверей! Арканисты на дежурство! Охранять государя как зеницу ока! Никого не впускать и не выпускать до утра! Понятно⁈
— Так точно, капитан! — донеслось из коридора.
Рыльский бросил на мою «спящую» фигуру последний взгляд — смесь ярости, недоумения и усталости — и вышел, притворив за собой дверь. Я лежал неподвижно, прислушиваясь. Шаги затихли. Дежурные замерли у дверей. Арканисты были где-то рядом — я чувствовал слабое мерцание их магических полей.
Спустя двадцать минут я понял, что пора… Мои движения были медленными, осторожными, как у старого кота. Каждый шаг, каждый вздох давались через силу. Я скинул вонючий, пропитанный вином фрак, рубашку. Достал из потайного отделения гардероба простые, темные штаны и куртку — одежду небогатого дворянина. Натянул. Сменил облик — рыжие волосы потемнели до угольно-черных, черты лица стали грубее, глаза блеснули серой сталью. Я подошел к окну. Тихо отпер створку. Ночь встретила меня холодным дыханием и моросящим дождем. Высота была приличной, но для меня — сущий пустяк. Я перемахнул через подоконник и растворился во тьме, как пьяная тень.
Едва дверца захлопнулась, паромобиль Валерии Орловской рванул с места. Большие колеса пронзительно завизжали и забрызгали грязью тротуар возле Императорского театра. Она вжалась в сиденье, стиснув зубы. В ушах еще стоял гул оперы и собственный ядовитый смех над подругой. Смех, который не смог заглушить внутренний холод.
