Она демонстративно плюхнулась на единственный стул у стола. Закинула длинные, красивые ноги на стол, перемазав сапогами какие-то бумаги. Ее поза кричала о вызове и презрении.
— Вы что-то хотели? — спросила она сладким, ядовитым тоном. — Или просто решили продемонстрировать свою… мужскую силу? В таком виде?
Я привалился спиной к закрытой двери, скрестив руки. Алкоголь туманил голову, но ярость придавала четкости.
— Я хотел напомнить тебе, кто ты, Орловская. — начал я тихо, но каждое слово падало, как камень. — Ты — дворянка. Дочь князя. Серебряная Охотница. Заместитель главы клана. Значит, и вести себя должна соответственно. А ты ведешь себя как мелкая, глупая девчонка на выданье!
Она фыркнула, пытаясь сохранить маску надменности, но я видел, как дрогнул ее острый подбородок.
— Что⁈ — затем вырвалось у нее.
— Ты слышала меня! — мой голос принял нотки нарастающего грома. — Ты распускаешь грязные слухи! Как последняя базарная сплетница! По-твоему я — бабник? Хам? Домогаюсь до тебя? Это твой уровень, Валерия? Ты думаешь, такими методами утопишь мою репутацию и поквитаешься со мной? Это низко… Даже для тебя!
Она резко скинула ноги со стола. Вскочила. Лицо загорелось румянцем.
— Как ты смеешь⁈ — закричала она. — Мне наплевать на твое внимание! Я — знатная охотница, а ты — выскочка! Самозванец! И я…
— И ты боишься Рябоволова! — перебил я ее, сделав шаг вперед. — Боишься, что он узнает, как ты срываешь его задания! Как ты тут ничего не сделала! Как вместо работы пошла сплетничать в «Изумруд»! Да, у меня повсюду уши, Валерия! И если ты еще раз откроешь свой ядовитый рот не по делу… — я подошел вплотную к столу, нависая над ней. — … если еще одна грязная капля слетит с твоего языка в мой адрес или в адрес клана… наши дороги разойдутся. Очень болезненно. Для тебя. Поняла меня⁈
Она замерла. Ее ярость не угасла, но смешалась с чем-то другим… со стыдом? С осознанием? Она смотрела на меня не отводя глаз. Завороженно? Нет. Словно впервые видела. Ее дыхание стало глубже.
Я выдержал паузу. Откинулся назад, упершись спиной в стену.
— Если вопросов нет, ты свободна. — сказал я холодно, указывая на дверь.
Она не двинулась с места. Не опустила взгляд. Ее губы дрогнули.
— Все-таки один вопрос… имеется. — прошептала она. Ее голос был странным — в него закралась не свойственная ей робость.
Прежде чем я успел понять, что происходит, она стремительно обогнула стол. Ее руки впились в мои плечи. Я инстинктивно напрягся, ожидая удара. Но вместо него…
Ее губы пожаром прикоснулись к моим. Горячие. Влажные. Настойчивые. Полные неистовой, безумной ярости и… чего-то еще. Страсти? Реванша? Отчаяния?
Я остолбенел. Алкоголь, ярость, усталость — все смешалось в голове. Я стоял как истукан, не в силах пошевелиться, не в силах оттолкнуть. Ее поцелуй был как удар током, оглушающим и парализующим.
Длилось это мгновение. Или вечность. Она оторвалась так же резко, как и начала. Ее глаза, широко раскрытые, были полны шока — от собственной дерзости. Она отпрянула на шаг. Потом на два. Потом развернулась и бросилась к двери. Вырвала ключ, повернула, распахнула дверь и выскочила в основной зал склада, как испуганная девчонка, спасающаяся от чудовища.
Я стоял посреди подсобки, касаясь пальцами губ, на которых еще горел отпечаток ее поцелуя. Вино, стыд, гнев на себя из-за Анны — все померкло перед этим диким, необъяснимым актом.
Воздух передо мной затрепетал. Николай материализовался прямо перед моим носом. Он парил в полуметре, его полупрозрачное лицо было искажено дикой смесью зависти, восхищения и полнейшего недоумения.
— Ну ты даешь, Соломон! — засмеялся он, его голос звенел эхом в тишине подсобки. — Вот это поворот! Анна вылила на тебя вино, а эта… ледяная валькирия… тебя поцеловала! Сколько девок красивых вокруг тебя крутится! И все — огонь! Завидую тебе, старик! Откровенно завидую! Ха-ха-ха!
Его смех прокатился по маленькой комнате, сливаясь с гулом дождя за стенами и грохотом ремонта на складе. Я продолжал стоять, прикасаясь к губам, и пытался осознать, что черт возьми только что произошло…
Дождь за маленьким окном подсобки не кончался… он лишь сбавил ярость, превратившись в мерзкое, навязчивое бульканье по проржавевшим трубам водостока.
Я провел тыльной стороной ладони по губам — кожа горела, будто обожженная, хотя отпечаток поцелуя был теперь лишь в памяти.
И что всё это, черт возьми, значило? Ласковая пощёчина, чтобы я заткнулся? Ну, это было слишком нежно для пощечины. Благодарность? Слишком яростно. Истерика? В глазах Валерии горел не истерический блеск, а что-то дикое, первобытное…
