Его кабинет, его архив, его крепость превратились в груду дымящегося хлама. Дыхание хрипело в груди, каждая мышца горела, в висках стучало. Юрий Викторович подошел к раненому убийце. Тот что-то прошипел на ломаном турецком, его черные глаза были полны боли и ярости. Рябоволов без колебаний приставил дуло револьвера к его лбу. Холод металла блеснул в огне пожара. Взгляд магистра был направлен в бездонную черноту наемника. Послышался щелчок курка. Бахнул глухой выстрел. Тело противника дёрнулось и замерло. Работа была сделана.
Но теперь пришла агония… Жгучая, гниющая боль в правом предплечье! Порез от клинка Скверны. Черные жилы-паутины уже поползли вверх, к локтю, впиваясь в мышцы ледяными крючьями, высасывая тепло. Начался некроз тканей. Лечение магией было невозможно — Скверна пожирала чистый эфир.
Решение пришло мгновенно. Магистр не сомневался. Левой рукой он схватил свой же клинок, стоявший у камина. Меч раскалился докрасна от его воли, потом — добела. Один взмах мелькнул в пространстве. Послышался чавкающий звук разрезаемой плоти и кости. Культя оказалась выше локтя. Кровь хлынула фонтаном, алая и живая, на фоне черной заразы. Лицо Рябоволова побледнело, но губы сжались в тонкую белую ниточку. Последовало прижигание. Раскаленное докрасна лезвие запекло рану.
Послышалось ШИПЕНИЕ. В ноздри ударил запах паленого мяса и волос. Боль была адской, пронзительной, выворачивающей душу наизнанку. Все тело свело судорогой. Но кровотечение остановилось. Риск заражения оказался исчерпан. Мужчина упал на колени, опираясь левой рукой о пол. Он задыхался. На лбу выступили бисерины холодного пота.
Магистр оглядел руины. Его безупречный белый костюм был теперь испорчен. Весь в копоти, в запекшейся крови, разорванный в клочья и пропитанный вонью гари и смерти, он подлежал утилизации. Его кабинет… груда битого камня, оплавленного металла, тлеющей древесины. Любимый ковер XVI века был испещрен дырами, залит кровью и черной жижей.
— Черт возьми. Любимый костюм… И ковер… Эти… идиоты. Все испортили! — Эти слова из уст магистра прозвучали абсурдно и нелепо на фоне кошмара, но именно они прорвали шок и заземлили его.
Потом пришло главное, ледяное и четкое:
— Полноценная звезда Мастеров Тьмы. Турецкий язык. Цель — я. Значит, Султан решил действовать на упреждение… Значит, времени у Империи… практически нет. Нужно торопиться.
Мужчина посмотрел на культю, аккуратно запечатанную раскаленным металлом. Дымок все еще шел от нее.
— Теперь придется привыкать к протезу… Надеюсь, смогу подобрать себе что-нибудь элегантное…
Рябоволов поднялся, превозмогая головокружение и тошноту. Сквозь туман боли и истощения вспыхнула ясная, командная мысль: «Нужно к Императору. Сейчас же. Соломон… Пора бы ему уже начать править!»
За окном стоял вечер. Я сидел у камина в своих императорских покоях, тупо уставившись в страницы «Основ Теургии и Магической Практики для Начинающих». Начинающих, чтоб его… Текст расплывался перед глазами. Не от сложности, а от тошнотворной скуки и грубой элементарности. Над душой стоял Призрак Николая. Вернее, сидел. На унитазе в ванной, разумеется. Его новый любимый трон. Но оттуда постоянно доносилось бормотание: «…ибо подлинная свобода, дорогой Бердяев, не в произволе индивида, а в… о! Соломон, слышишь? Это гениально!»
«Достал, Ник! Дай побыть в тишине…» — мысленно огрызнулся я, отхлебывая холодный чай.
Этот день прошел как в тумане унижений и идиотизма. Сразу после обеда начались «уроки». Старый профессор Артемий Сергеевич с самодовольным видом пытался научить «Николая» зажигать огненный пульсар размером с футбольный мячик. Я, конечно, сделал вид, что еле-еле выдавил жалкую искорку, хотя пальцем щелкну — и все десять огненных шаров вспыхнут, как факелы. Старик же сиял:
— Постепенно, Ваше Величество, постепенно! Главное — это усердие!
Потом были занятия фехтованием. Капитан Федор Игнатьевич, как и всегда, был немного подшофе. Этакий эталон тупого служаки на пенсии.
— Пардон, Ваше Величество, но стойка… пяточка… эфес…
Я изображал неуклюжего щенка, специально ронял шпагу, спотыкался о собственные ноги, пока он терпеливо, сквозь зубы поправлял меня. А внутри все зудело — показать ему настоящий удар Скорости Солнца, снести его любимый манекен в щепки… Но было нельзя. Пока что…
После занятий регентша прислала за мной гвардейцев и устроила мне хороший разнос. Ее кабинет вонял дорогими духами и страхом. Меньшикова вещала тихим голосом, словно змея. Каждое слово мелькало, как удар хлыстом:
— Ваше поведение в опере… Непростительный позор… Анна, моя дочь, унижена перед всем светом… Вы вернулись один… в непотребном… состоянии… Где ваше достоинство? Где уважение к трону? К нам? К моей крови?
Я стоял, опустив глаза, изображая раскаяние, а внутри бушевал гнев:
«Это я унижен! Меня публично облили вином! А ваша дочь, пусть и имела право на этот поступок, могла бы поступить более осмотрительно…»
Но, разумеется, вслух я сказал лишь:
— Виноват, Ваше Высочество… Оправдания не принимаются… Постараюсь исправиться…
Меня тошнило от этой лжи.
