Но они не остановились. Обезумевшие от горя, ярости и фанатичной отваги, Шуйские рвались вперед, словно таран. Истинный русский дух! Величие безумной смелости! Их уцелевшие маги, укрывшись за двумя оставшимися танками, сцепили посохи и взвыли в унисон. Воздух перед атакующей колонной заструился, заискрился, сформировав огромный куполообразный щит — дрожащий, переливающийся всеми цветами радуги от нечеловеческого напряжения. Пули и осколки отскакивали от него рикошетами, как горох от стены. Они приближались. Уже метров за триста, сквозь дрожащий щит, были видны искаженные оскалы и безумные глаза.
Тогда заговорили мои маги. Те, что стояли за барьером рядом со мной, в безопасности, но с лицами, осунувшимися от концентрации. Руки взметнулись в сложных пассах, посохи вспыхнули ослепительными знаками. Родились и понеслись к врагу: ледяные копья размером с телеграфный столб; сгустки зеленой плазмы, искрящие статикой и смертью; невидимые волны чистой силовой энергии, сминающие пространство, от которых трескалась земля на пути.
И мое собственное заклинание. Я отбросил шашку — она воткнулась в землю рядом с мертвой головой Шуйского, как мрачный памятник. Я сжал кулаки до хруста костяшек. Мой Источник взвыл протестом, но подал достаточно энергии. Передо мной, над головами моих магов, воздух заклубился, как в печи, раскалился докрасна, потом до белого каления. Из вихря пламени и пепла родился и вырос миниатюрный огненный шторм — свирепая спираль яростного пламени и раскаленного, черного пепла, пожирающая кислород. Я мысленно толкнул его вперед, вложив всю свою волю, всю ненависть к этой бессмысленной бойне, всю холодную решимость победить. Шторм понесся навстречу атакующим.
Стихия врезалась в радужный магический щит Шуйских. На мгновение щит выдержал, заискрился миллионами искр, затрещал, как тонкий лед под тяжестью. Маги Шуйских взвыли в агонии, из ноздрей и ушей у них хлынула кровь от напряжения. Но в итоге — рассыпался. Словно гигантское стекло, разбитое тараном. Огненная спираль, теперь ничем не сдерживаемая, ворвалась в гущу кавалерии и пеших магов с ревом вулкана.
До меня донесся один сплошной, утробный, вселенский вопль. Вопль животного ужаса и нечеловеческой агонии. Люди вспыхивали живыми факелами в доспехах и кафтанах, их крики обрывались в шипении жареной плоти. Лошади вставали на дыбы, охваченные пламенем, и падали, давя седоков, превращаясь в груды тлеющего мяса и костей. Маги пытались защититься, выбросив перед собой слабые индивидуальные щиты, но щиты гасли, как свечи на ветру. Их мантии вспыхивали, плоть обугливалась за секунды. Два уцелевших танка замерли, их сталь начала плавиться и течь, как воск, из амбразур повалил черный ядовитый дым — внутри горели заживо механики. Воздух наполнился сладковато-приторным запахом горелого мяса и смрадом паленой шерсти.
Это был не бой. Это было избиение. Мясорубка. Поле перед холмом превратилось в пылающий ад, усеянный черными, обугленными силуэтами, тлеющими трупами лошадей, оплавленными остовами машин. Единицы уцелевших в панике побежали обратно к Спасским воротам.
Я неподвижно стоял, втягивая в легкие едкий, сладковатый дым пожарища. Окровавленная шашка у ног напоминала о начале этого кошмара. Тело Шуйского и его отрубленная голова казались теперь лишь ничтожными деталями на фоне грандиозного уничтожения. Долохов опустил переговорный амулет, его лицо было мертвенно-бледным, глаза расширились и стали походить на блюдца. Он смотрел не на поле боя, а на меня. В его взгляде читался уже не просто настороженный интерес, а леденящий ужас и немой вопрос: Что ты за монстр такой?
Я поднял руку. Маг звука понял меня без слов. Я вдохнул дым и кровь, и мой голос, усиленный магией, грохнул над затихшим полем боя, над дымящимися руинами, над оцепеневшими стенами Москвы, неся холодную, стальную правду и железное обещание:
— ТАК БУДЕТ С КАЖДЫМ, КТО РИСКНЕТ ОСВОБОДИТЬ СВОИХ РОДСТВЕННИКОВ СИЛОЙ! ЗАВТРА НА РАССВЕТЕ Я ОТРУБЛЮ ГОЛОВУ ОЧЕРЕДНОМУ ПЛЕННОМУ! СОВЕТУЮ ПОСПЕШИТЬ С РЕШЕНИЕМ!
Лес держал их в удушливой и болотной хватке. Воздух висел плотной, влажной тряпкой, пропитанной запахом прелых листьев, тины и чего-то кислого, звериного. Мошкара вилась плотными, зудящими тучами, лезла в глаза, нос, уши, за шиворот. Комары размером с горошину впивались в любое открытое место на коже, оставляя зудящие, кровавые бугры. А пиявки… Боги, эти отвратительные, жирные твари! Они цеплялись в руки, сочились из густого болота, цеплялись за сапоги, брюки, заползали под мундиры. Каждый шаг по зыбкой, хлюпающей жиже на дне отнимал силы.
