Вся полнота государственной власти отныне и впредь принадлежит Императору Всероссийскому Николаю III.
Князю Юрию Викторовичу Рябоволову, Главе Тайного Отдела, поручается возглавить официальную комиссию по расследованию причин и обстоятельств катастрофы в Царском Лесу. Тайному Отделу предоставляются чрезвычайные полномочия для выполнения данной задачи и обеспечения государственной безопасности.'
Зал ахнул. Единым, приглушенным стоном. Рябоволов, стоявший чуть позади и слева от меня, позволил себе едва заметную, одобрительную усмешку. Рыльский вздрогнул всем телом, как от удара кнутом, едва сдержав рывок вперед. Его каменная маска треснула, показав мгновение чистой агонии. Анна замерла, будто превратилась в соляной столп. Только ее глаза расширились, в них мелькнул не просто страх, а ужас перед открывшейся бездной. Юсупов склонил голову в глубоком, почтительном поклоне, намеренно скрывая свое лицо.
Я поднял руку. Ту самую, с Кольцом Соломона. Будто опираясь на незримую силу, текущую из него, на мощь Мак и преобразованную Скверну Химеры. Мой янтарный взгляд скользнул по лицам, задержавшись на Юсупове на долю секунды дольше. Потом взгляд устремился вперед, сквозь стены дворца, туда, где копошились тени движения ЛИР, Верейских, западных шпионов и восточных агентов. Туда, где назревали новые бури.
— Исполнить, — прозвучал мой голос, тихий, но перекрывший гул зала, как удар колокола. — Немедленно!
Тишина, опустившаяся на зал, стала гробовой. Звенящей. Насыщенной до краев ужасом, недоумением, крушением старых миров и леденящим душу осознанием: Золотая клетка «Николая-дурачка» разлетелась вдребезги. Император не просто вернулся. Он взял власть в свои руки. И править он будет железом, магией и холодным расчетом Царя Соломона. Новая эра началась. Со звоном разбитых цепей и скрежетом затачиваемых ножей.
Казалось, эта звенящая тишина длилась вечность. Потом, как по сигналу, зал взорвался шепотом, перекатывающимся в гул растерянности, страха и сдерживаемых эмоций. Чиновники и дворяне начали расходиться, кланяясь, шаркая ногами, бросая на меня испуганные или расчетливые взгляды. Анну увели две фрейлины — она шла, не глядя по сторонам, будто в трансе. Рыльский бросил на меня взгляд, полный немого вопроса и боли. Юсупов растворился в толпе, как тень.
Я остался стоять перед пустым троном. Рябоволов, как статуя, замер чуть позади. Власть, только что пролитая в зал, сгустилась вокруг нас, холодная и тяжелая.
— Оставьте нас, — сказал я тихо, но так, что слова достигли ушей последних уходящих.
Дверь закрылась. В огромном, внезапно пустом Тронном зале остались только мы двое да эхо недавних потрясений. И… еще одна фигура, задержавшаяся в тени у боковой двери. Императорский лекарь, старый, сухопарый мужчина с умными, но вечно усталыми глазами и дрожащими руками. Он робко кашлянул.
Рябоволов повернул голову, его ледяной взгляд скальпелем срезал с лекаря последние сомнения. Тот подошел, шаркая по паркету, низко кланяясь. Запах лекарственных трав и чего-то кислого витал вокруг него.
— Ваше Величество… — прошептал он, подойдя так близко, что его дыхание коснулось моего уха. Голос был сухим, как осенний лист. — Докладываю… Госпожа Меньшикова… Ольга Павловна… только что скончалась. От… последствий чудовищных ран. Отказало сердце… — Он сделал микроскопическую паузу, его глаза метнулись к Рябоволову, потом обратно ко мне. — … Как и предвиделось. Никаких иных причин.
Я просто кивнул один раз, коротко и четко. Словно получил доклад о погоде.
— Понятно. Благодарю за службу. Князь Рябоволов, — я повернулся к нему, — вручите доброму лекарю вознаграждение. За его усердие и… молчание.
Рябоволов, не задавая вопросов, не выражая ни малейшего удивления, достал из внутреннего кармана своего безупречного сюртука небольшой, но явно тяжелый мешочек из грубой ткани. Звон монет внутри был отчетлив и соблазнителен. Он протянул его лекарю. Тот схватил мешок дрожащими руками, алчная, облегченная улыбка растянула его морщинистое лицо.
— Я ваш вечный слуга, Ваше Величество! — залепетал он, кланяясь в пояс. — Буду молчать! Как в могиле! Ни единого звука не издам!
— Уходите, — сказал я, глядя поверх его головы, в окна, где садилось петербургское солнце. — И помните о цене излишней болтливости.
Лекарь, крепко прижимая к груди драгоценный мешок, юркнул к боковой двери, как испуганный таракан.
Доктор Игнатий Петрович Свиридов вышагивал по набережной Мойки, насвистывая бодрую мазурку. Вечер был прохладным, но в его груди пылал жар — жар удачи и предвкушения. Мешок золота! Целый мешок! От самого Императора! За такую простую работу — подлить в микстуру для Регентши ту безвкусную, без запаха жидкость, что передал тот холодный господин из Тайного Отдела… И все! Никаких мук, никаких криков. Тихий уход. И теперь — свобода и богатство!
