Его участь была предрешена заранее: глава Тайного Отдела щедро поделился со мной компроматом на каждого служивого. Данный персонаж, похожий на бочку, был сильно связан с предполагаемыми бунтовщиками. А от таких людей лучше избавляться сразу.
Я встал. Моя тень легла на карту Москвы, поглотив Кремль. Генералы замерли.
— Следующий. Генерал-квартирмейстер Иванов. Мне необходим план мобилизации всех ресурсов на случай… беспорядков в Москве. Завтра. Он должен лежать на моем столе к шести утра. Остальные — свободны.
Они почти побежали, спотыкаясь о тени собственного страха. Рябоволов задержался, его пронзительно-синие глаза поймали мой взгляд. В них читалось профессиональное удовлетворение хищника.
— Почва вспахана, Ваше Величество, — произнес он тихо. — Но болото, увы, глубоко. И ядовито.
Я и так это знал. Все эти люди, старая школа, старые чинуши… они были костью в горле. Империи нужен был новый костяк. Не из трусливых генералов и продажных чиновников, а из настоящих воинов и простых людей.
— Я понимаю, Юрий Викторович, — сказал я четко, глядя прямо ему в глаза. — Поэтому завтра… К полудню. Я хочу видеть во дворце Степана Песца. Весь его проверенный актив и криминальный сброд. А также мне нужны все, абсолютно все, кто входит в клан «Гнев Солнца». От капитана Орловской до последнего «деревяшки». Пусть явятся как есть. Без масок.
Бровь Рябоволова выгнулась вверх, но лишь на миллиметр. Уголки губ дрогнули в подобии усмешки.
— Весьма… неожиданный ход, Ваше Величество. Криминал и охотники во дворце? Это нужная сила… Но общественное мнение…
— Общественное мнение сейчас уважает и боится меня больше, чем чумы, — отрезал я. — Поэтому лучше действовать сразу, пока время на моей стороне. А этим людям… они знали Соломона Козлова. Завтра они узнают Императора. И станут новой опорой трона. Или его щитом. Исполняйте, пожалуйста…
Рябоволов склонил голову. В его поклоне было что-то от ворона, клюющего падаль.
— Как прикажете, Ваше Величество. Мудро. Очень мудро. — Он повернулся, каблуки его сапог мягко щелкнули по паркету…
Солнечный луч, наглый и золотой, уперся в оконное стекло, разбился на блики и упал на паркет, не дотянувшись до Анны. Девушка стояла у окна, замершая в позе скорби, в оцепенении полного духовного распада. Простое черное платье висело на ней, как саван на изваянии, лишенное не только драгоценной отделки, но и намека на форму живого тела. Оно впитало весь свет, оставив лишь бледное лицо и руки, похожие на восковые. Тишина в роскошных покоях была не просто гробовой — она была выжженной дотла. Лишь старинные напольные часы с маятником-скелетиком отсчитывали секунды в пустоту: «тик-так… тик-так…» — метроном для отчаянной агонии.
На столе у ненаглядного китайского фарфора, где когда-то стояли розы, теперь лежал тяжелый конверт из плотной бумаги. Двуглавый орел сургучной печати смотрел на Анну пустыми глазами. Официальное уведомление для Канцелярии его Императорского Величества. Помолвка временно расторгнута, но титул «Княжны Империи» сохранен. Сухие, казенные фразы. Не удар ножа, а медленное удушье формальностью. Пустой звук, гулко отдающийся в вакууме ее души.
Неожиданно теплая и дрожащая рука легла на ее ледяной рукав. Это была старая няня Агафья, которая совсем недавно прибыла к ней из Крыма…Лицо женщины, старое и морщинистое, напоминало высохшее русло реки, а ее глаза были полны слез. Она пыталась достучаться до девушки:
— Дитятко… солнышко мое ненаглядное… -голос старухи сорвался на шепоте, губы задрожали. — Съешь хоть ложечку бульону? Может, кисельку? Тебе силы… силы нужны, голубка… Матушка твоя, царствие ей небесное, светлая душа… она бы не хотела… она бы горевала…
Анна медленно обернулась. Движение было механическим, как у заводной куклы с перебитой пружиной. Ее голубые глаза, когда-то способные сверкать холодным гневом или насмешкой, теперь были огромными, пустыми озерами. Ни льда, ни огня — лишь мертвая гладь под низким, свинцовым небом внутри нее. В них не отражался ни солнечный луч, ни лицо няни. Только бесконечная, бездонная пустота.
— Матушка? — Голос Анны был ровным, монотонным, как заупокойное чтение в полупустом храме. Он лился, не встречая препятствий, будто говорящий был уже по ту сторону жизни. — Матушка умерла, няня. — она просто обозначила факт, но каждое слово падало, как камень в колодец ее собственной вины. — Потому что я устроила пошлый скандал в опере. Потому чтоя́, как последняя дура, как испуганная крольчиха, убежала в лес навстречу чудовищу! — ее голос дрогнул, но не прервался; это был не плач, а лишь трещина в ледяном панцире, сковавшем ее изнутри. — Потому чтоя́… не смогла быть сильной! Не смогла быть достойной дочерью! Ни тогда… ни сейчас… — Девушка сделала шаг к столу, ее движения были скованными, будто каждый сустав был залит свинцом. — Принеси мне чернила. И бумагу. Самую простую. Я напишу прошение Императору.
