– Это работы душевнобольных. И да, все они какое-то время находились на моем попечении.
– Потрясающе!
Рэдборн приблизился к карандашному наброску под стеклом: вихрь шестеренок, клыков и колес с лезвиями, а рядом – пространное описание его предполагаемого применения:
Рэдборн в ужасе и восхищении качал головой.
– Так вот чему посвящена ваша научная деятельность? Мистер Суинберн упоминал, что у вас лечатся душевнобольные с художественными наклонностями.
Доктор Лермонт подошел к письменному столу, засыпанному, как лесным опадом, толстым слоем рассыпающихся от времени бумаг.
– Да, да, я их изучаю, верно…
Он принялся рыться в бумагах.
– Совсем недавно я вел переписку с другими метафизиками на тему мономании. Такого рода одержимости прекрасно поддаются излечению методом бесед и внушений, и напротив, общепринятые меры – гальвано– и гелиотерапия, железо, стрихнин – редко оказываются эффективны. Вы знакомы с этим трудом Форбса Уинслоу?
Лермонт показал ему книгу: «О размягчении мозга вследствие тревожности и чрезмерного умственного перенапряжения, приводящем к душевным расстройствам».
Рэдборн кивнул.
– Да… Доктор Кингсли давал мне почитать Уинслоу, когда я работал в Гаррисоновской лечебнице.
– В таком случае вам известно, что для излечения от маний и меланхолии автор предлагает полностью, хотя бы и временно, избавить больного от всяких умственных нагрузок. Однако мой опыт показал обратное! Необходимость что-то писать, сочинять или рисовать напрямую связана с тревожными расстройствами. Если эту деятельность исключить, меланхолия усиливается до такой степени, что может привести к безумию или самоубийству.
Лермонт склонился над столом.
– Да где же она?.. А, вот!
Он отыскал среди бумаг небольшую работу в сосновой рамке. Осмотрел ее, а затем осторожно вложил в руки Рэдборну.
– Хм, – сказал тот. – Любопытно.
Под стеклом был рисунок углем на дешевой грубой бумаге. Половина листа была покрыта обрывками рукописных слов. На второй половине были изображены – весьма искусно, – две бабочки. Одна с распахнутыми крыльями, другая без крыльев вовсе. Рэдборн попытался разобрать смазанные слова.
– Здесь что-то по-французски… Rêves fatals. Роковые сны, быть может? – Он вопросительно взглянул на Лермонта. – Чем он занимался? Изучал насекомых? Рисунок кажется вполне безобидным…
– Его звали Жерар Лабрюни, творческий псевдоним – Жерар де Нерваль.
– Первый раз слышу это имя.
– Правда? Быть может, его творчество пришлось не по вкусу американцам. Он умер почти сорок лет тому назад, проведя большую часть жизни в лечебнице на Монмартре, под надзором моего коллеги доктора Эсприта Бранча, а затем – в лечебнице Пасси, которую возглавил сын Бранча. Его болезнь не была тайной – он страдал от жесточайшей эротомании и в конце концов свел счеты с жизнью. Я провел с ним какое-то время в лечебнице доктора Бранча. Жерар и раньше пытался рисовать – приготовлял пигменты и чернила из цветов и стеблей растений. Позже ему дали уголь, карандаши и бумагу. Как вы и сами можете видеть, результат превзошел все ожидания.
Лермонт указал на серию рисунков на стене. На всех рисунках были изображены женщины. Присмотревшись внимательнее, Рэдборн решил, что это одна женщина – с большими глазами, гладким овальным лицом, изящными тонкими руками и длинными вьющимися волосами. Красивая, подумал сперва Рэдборн, но чем дольше он на нее смотрел, тем неуютнее ему становилось: взгляд женщины был пугающе ожесточенным и пронзительным, словно она норовила прожечь им дыру в шторах на окне. Рэдборн с ужасом вспомнил незнакомку на мосту Блэкфрайарс и Эвьен Апстоун.
– Что ж, он был умелым рисовальщиком, – наконец выдавил Рэдборн.
– Он был буйнопомешанным безумцем, одержимым парижской певицей. Однако у него было много друзей, и он попал в руки врачей, которые побуждали его писать о своих наваждениях.
Доктор Лермонт взял в руки альбом в синем кожаном переплете.
– Вот послушайте: «Вознамерившись запечатлеть все мною увиденное, я начал покрывать стены моей палаты фресками с живописанием того, что было мне явлено, и записывать здесь открывшуюся мне историю. И на моих картинах, и в рассказах господствует один образ, а именно – образ восхитительной Аурелии, каковая всегда являлась мне в обличье богини».
– Видите, – сказал Лермонт, откладывая книгу. – Это была его муза. Она вдохновила де Нерваля на создание его главных шедевров. Ему очень повезло: у него были друзья, которые навещали его и могли насладиться его творениями. Огромное везение.
– И в этом состоял избранный вами метод лечения? Вы поощряли бред безумцев? Это очень жестоко! Его недуг весьма распространен, как вы знаете… У меня тоже были пациенты с эротическими маниями, о которых они писали в своих дневниках. Однако мне и в голову не пришло бы печатать их записи в «Призме»! Доктор Кингсли хранил их в медкартах и никому не показывал.
