– Я вам это говорю, потому что при личном знакомстве вы вряд ли поверите, что у него может быть дар – пока не увидите его работы, конечно. Россетти сотоварищи были околдованы его творчеством… Его «Калибана освобожденного» выставили в сорок восьмом, но к тому времени он уже сошел с ума. Ранее в том же году он побывал в Египте – у него был благодетель, доктор Лэнгли, который попросил Кобуса сопровождать его в поездке в земли египетские и писать обо всем, что они там увидят. Путевые заметки должны были стать кэнделловским «Итальянским дневником». Увы, вместо этого он повредился рассудком. В дневниках он рассказывает, что во время посещения Долины Царей ему явилась богиня Изида. К сожалению, эти записи увидели свет уже после убийства. В Лондоне Кобус вернулся к работе и нанял натурщицу – женщину по имени Эвелин Хебблуайт. Двенадцатого октября он проткнул ей глотку мастихином, расчленил ее и попытался спрятать останки в сундуке – вместе с несколькими бутылками сидра и стирательными резинками. Затем он отбыл в юго-западные графства – с намерением отплыть на острова Силли, – однако в Пензансе его арестовали и привезли обратно в Лондон, где он был приговорен к принудительному лечению в отделении для душевнобольных преступников психиатрической больницы Бедлам. Там он находился одиннадцать лет, после чего я на собственные средства перевез его сюда. В Бедламе он тоже имел доступ к краскам, но ни уединения, ни свободы, необходимых художнику для работы, ему не предоставляли. Я надеялся, что в Сарсинмуре он сможет в полной мере вернуться к работе.
– И он вернулся?
– Скоро увидите сами.
– Но как его, убийцу, могли выпустить из Бедлама? Он же опасен…
– Большую часть времени он был связан, – сказал Лермонт и обратил взгляд в окно. – Смирительная рубашка, электрошоковая терапия и сульфанол кого угодно избавят от кровожадных порывов. Когда я впервые увидел Кобуса, он был похож на пугало, не способное узнать даже собственное имя – или произнести его. Лечившие его психиатры и сами жили в ужасной бедности… В этой стране у врача государственной больницы не может быть достойного заработка, мистер Комсток! Словом, мое предложение пришлось им по душе. Мистер Кэнделл с тех пор находится исключительно на моем попечении. Каждый год я выписываю ему каталог Королевской академии художеств и множество других периодических изданий, поэтому он имеет некоторое представление о том, что происходит в мире. Приезжают к нему и посетители. Россетти, его брат и сестра, – все сюда наведывались. Суинберн, опять же, а не так давно и Берн-Джонс побывал. Поэтому Нед и захотел перевезти сюда мисс Апстоун. Однако теперь я решил, что Кобусу будет полезно познакомиться с коллегой. Идемте, мистер Комсток?
Рэдборн испуганно поднял глаза, но доктор Лермонт уже вышел из столовой. Рэдборн поспешно отставил тарелку и поспешил следом.
– Когда-то я мечтал, что у меня будет много пациентов, – сказал Лермонт по пути. – Однако в западном крыле до сих пор никто не живет – кроме мистера Кэнделла. Он ценит уединение, а из его окна открывается потрясающий вид на руины… Боюсь, мисс Апстоун такой вид не подойдет, он может излишне ее взволновать. Я стараюсь создать для нее более спокойную, домашнюю обстановку.
Они стали подниматься по лестнице, возвращаясь по своим следам, покуда не оказались в узком коридоре с каменными стенами, полом и потолком. Окна оказались просто щелями, вырубленными прямо в камне: ни стекол, ни штор для защиты от сквозняка на них не было. Рэдборн задрожал от холода; Лермонт, шагавший чуть впереди, повернул за угол. Минуту спустя Рэдборн его нагнал: он стоял и рылся в карманах жилета. Звякнул о камень металл. Доктор Лермонт толкнул дверь.
– Добрый день, Кобус! – громко произнес он. – К вам гость – помните, я вам о нем говорил? Позволите познакомить вас с американским живописцем Рэдборном Комстоком?
Рэдборн проследовал за доктором Лермонтом в палату. Он вдохнул запах скипидара и заморгал. Палата была большая, с единственным огромным окном, забранным кованной решеткой. Одна эта решетка стоила в несколько раз больше того, что Рэдборн заработал в Гаррисоновской лечебнице.
– Мистер Комсток, – произнес голос с картавым кентским выговором. – Как я рад вашему визиту!
К нему подошел человек с осунувшимся морщинистым лицом в старинном сюртуке под светло-голубой блузой художника из грубой материи. На его широких сгорбленных плечах лежали заляпанные краской седые лохмы, в которых, как и в седой бороде, запутались веточки и травинки. Алые девичьи губы растянулись в улыбке, обнажив посеревшие зубы. В целом он имел вид человека, чудом пережившего тяжелую болезнь.
Впрочем, когда Рэдборн заглянул в его глаза светлейшего голубого оттенка, ему пришла странная мысль: «Для безумца он поразительно хорош собой».
– Кобус, вы, вероятно, помните, что мистер Комсток приехал к нам из Нью-Йорка, – с улыбкой произнес Лермонт. – В Лондоне у него еще не очень много знакомых, и я подумал, что он мог бы наняться к вам в подмастерья.
