Тем временем дети мои ходили в школу и учились по «Родной речи», в которой по-прежнему красовался отрывок из книги деда. Армия завязла в Афганистане, проблема наших пленных торчала занозой, и тон газет менялся в сторону, хорошо знакомую. Правители мерли один за другим, и к каждому очередному мы обращались с письмами. Иногда нас с матерью приглашали на Старую площадь, кивали сочувственно, говорилось даже, что брестская книга – «наше национальное достояние», обещали помощь. Но как только доходило до типографии, неведомая сила вставала поперек. В издательстве «Молодая гвардия» тогдашний главный редактор уже безо всяких околичностей государственным голосом объявил мне, что «героизация плена есть вещь недопустимая», что книга может быть переиздана только при условии, что из нее будут полностью исключены «поверхностная и неверная оценка первого этапа войны» и упоминания тех, кто был в немецком плену – то есть всех до единого героев книги, оставшихся в живых, поскольку в крепости, когда фронт был уже у Смоленска, миновать плен можно было, только застрелившись или записавшись в полицаи. Хотел бы я, чтобы этот сукин сын прочел эти строчки – за точность цитат ручаюсь, я записал их сразу за дверьми его кабинета.
В 1991 году, после 18-летнего перерыва, благодаря издательству «Советская Россия» книга вновь предстала перед читателем. Еще через девять лет, к 55-й годовщине Победы, стараниями Валентина Осипова и издательства «Раритет» появилось еще одно издание – благотворительное. На прилавках книга не появлялась, весь тираж ушел на подарки ветеранам, участникам Парада Победы и в фонды армейских библиотек.
По правде говоря, я так и не нашел сколько-нибудь вразумительного ответа на вопрос – какова была подлинная причина гонений на эту, в сущности, идеологически девственную книгу? Меня, например, раздражало, что автор никогда не забудет отметить, что такой-то был парторгом или комсомольцем, точно беспартийные воевали хуже или погибали реже. И объяснялось это не правилами игры или конъюнктурой – отец был коммунистом вполне сознательным и в партию вступил на фронте в то время, когда его собственный обожаемый им отец сидел в лагере в Мордовии. Чем же все-таки не угодила книга армейским и аппаратным пастырям? Разгадки я не знаю, могу только высказать предположение.
В книге чередуются два сюжета – оборона крепости и розыски ее защитников, и в обоих исключительную роль играет элемент личный, или, выражаясь сегодняшним языком, частная инициатива. Сначала описывается, как автор шел по следу героя, куда пришлось обращаться и какие препоны одолеть, чтобы добиться справедливости – реабилитации одного, помилования другого, пенсии третьему. Но вот герой нашелся и заговорил. Горькая картина встает из его воспоминаний. Боеприпасы кончились, сухари съедены, а они все еще воюют в глубоком тылу у немцев, группками и поодиночке, прячутся в развалинах, нападают и убивают. Поражает в этих людях личная заинтересованность в исходе войны, почти инстинктивная, сильная настолько, что не желает считаться ни с реальным соотношением сил, ни со страхом смерти. Сплетаясь, обе истории – обороны и поисков – образуют единый рассказ о том, как человек по своей воле выполняет свой долг вопреки безнадежным обстоятельствам. В сущности, это и есть тема книги, в ней, наверное, секрет и читательского успеха, и последующих злоключений.
Он получил больше миллиона писем, ответить на них не было физической возможности, пришлось создать специальную команду на телевидении, которая все еще разбирала почту, когда его самого уже не было в живых. Чувство, вызвавшее этот страстный многоголосый отклик, мне кажется, – то самое слезное, очищающее душу умиление, которое испытывает верующий, читая жития. Тут и жадное внимание ко всем страданиям святого в земной юдоли, заставляющее сердце содрогаться от негодования, подтверждая, что добро в загоне, а мир сей лежит во зле, тут и горячая жажда воздаяния, потребность в торжестве высшей справедливости, пусть и запоздалой, но все-таки существующей. Чувство это, родившееся в православном храме, никогда не умиравшее в душе русского человека, и пробудилось с такой силой, хотя автор, герои да и большинство читателей считали себя атеистами.
Как-то в Переделкине Корней Иванович Чуковский, расхваливая отцовскую статью о литературной критике, сказал: «Вот прекрасная вещь, которая стоит всех ваших брестских крепостей».
