Не знаю, что отец ответил, но мне он рассказал об этом с усмешкой, в которой сквозили горечь и даже презрение. Чуковский был для него патриархом, он питал к нему любовь и почтение, но в подобном случае не колебался – по его понятиям, то была не бестактность даже, а промах непростительный. Он жил в литературе, говорил на трех языках, читал на пяти, но думаю, что судьба одного живого человека в его глазах перевешивала всю мировую культуру, и к званию народного заступника, которым наградила его молва, относился с тайной гордостью, стараясь его не ронять. Хорошо это или плохо – другой вопрос, тут он следовал традиции, на которой воспиталось не одно поколение русских интеллигентов. Его выбор был сделан.
